Книга Гром над пионерским лагерем, страница 97 – Валерий Шарапов

«Нет, хорошая моя, колючая и добрая Вера. Не знаешь. И дай тебе Бог никогда этого не узнать».

Не узнать, как это — когда от безысходности, стыда, мигрени и панических мыслей раскалывается полголовы так, что боль физически выдавливает брызги слез из глаз. Как горячо любимый человек своими ловкими, волшебными пальцами распускает косу, начинает ласкать, гладить, целовать так, что боль убирается прочь. Не знаешь ты, что это — плакать от счастья в его объятьях, лепеча чистую правду: «Люблю, люблю». И не дай Бог тебе услышать после всего этого: «Так как насчет клише-то, Наташа? К десяти утра чтобы были, иначе…»

Эти три жирные точки в конце предложения. А за ними стоит слово Соня. Он знает, чего она, неуязвимая нищета, боится.

Он понял, что его слышат и правильно понимают. И он сказал жестко, страшно, точно подписывая приговор: «…или ты ее никогда не увидишь».

А тут вдруг Вера со своей путевкой. То есть можно сорваться, можно уйти, забрать дочку и исчезнуть туда, где Князь точно найти не сможет. А там — будь что будет. Честно — она уже даже о Катерине не думала.

«Мы просто исчезнем. Он не сможет больше угрожать, не сможет уродовать Соню. Бог послал, не иначе».

Рука сама схватилась за конверт с путевкой, голос зазвучал, как услышала Вера, спокойно, по-старому, может, чуть с большим жаром:

— Мы едем. Большое, больше спасибо.

— Вот и славно.

Перед выходом Наталья не удержалась, обняла ее, чужую, жесткую тетку, более того, расцеловала и даже — о ужас — перекрестила. И поклялась: «Бога молить буду, за тебя и за всех, кого любишь» — хорошо, что мысленно.

Вера ужасно смутилась, но ничего не сказала, кроме краткого, начальственного:

— Поезжай себе.

Наталья летела в лагерь, не чуя ног. Свободны, свободны! Сейчас осталось просто забрать дочку и немедленно на поезд. Сонечка поспрашивает про папу, может, немного поканючит, но ничего, заговорим рану — забудет скоро! Жила же столько лет без него. Так долго ему дела не было до них, а теперь, когда ребенок вырос и пришел в ум, немедленно потребовалось в голову к ней залезть, как гриб-паразит. Ну нет уж, милый папаша, не выйдет!

Много всякой восторженной ерунды устроило свистопляску в высохших Натальиных мозгах. Но вот она вошла в корпус, увидела веселых, незнакомых девчонок в галстуках. Одна из них, сверившись с тетрадкой, спросила спокойно:

— А вы Соню разве не забрали?

И тотчас высохшие мозги взорвались горячей желчью и кровью. Багровая пелена застила глаза. Наталья полетела обратно домой.

…После шести часов непрерывного наблюдения напрашивался единственный вывод: в доме из посторонних никого. Или же кто-то, кто умеет жить абсолютно незаметно, что исключено. Акимов, который «держал» крыльцо, видел, как рано утром ушла Наталья с папкой — видимо, к Вере на ковер. Потом без особого удивления увидел, как появилась Сонька, клоп самостоятельный, прошмыгнула со своим медведем в дом.

«Интересно, что там у Виктора», — подумал Сергей и, осторожно обогнув открытое место — двор и дом — по большой, с запасом, дуге, подобрался с тыла, со стороны закрытых окон.

Там вел наблюдение Эйхе, хоронясь в тени косой развалюхи. Торчала там какая-то среди бурьянного буйства. То ли старый уличный сортир на двор, то ли дровяной сарай на одну семью — гнилые стены, косая дверь на одной петле, крыша, как рот зека, с зубами через один.