Книга Гром над пионерским лагерем, страница 95 – Валерий Шарапов

Более всего на свете хотелось треснуть по этим чугунным головам, чтобы соображали быстрее. Наконец Пельмень, свирепо потянув воздух носом, разлил из банки пиво, спросил прямо:

— Что делать будем? Я ж Эйхе тоже в кассу… подсунул.

В последний момент Колька удержался от мата, выдохнув:

— Ну эта… Пельмень!

— Все, — прорычал тот, — все знаю, что скажешь. Правильно говорят: кого в чем обвинишь — в том же заляпаешься! Я не оправдываюсь, виноват — сяду.

— А я-то?! — возмутился Яшка.

— Ты как хочешь, своя голова есть.

Анчутка обиделся, Пельмень тотчас покаялся:

— Ладно тебе. — Приобняв за шею, боднул головой и тотчас, застыдившись, отстранился.

— Будем решать? — деловито уточнил Колька. — Времени мало.

— Пора, — согласился Анчутка, немногословный Андрюха кивнул. Под брезентом внутри трактора что-то глухо, одобрительно щелкнуло.

…Около часу спустя Колька, умиротворенный и довольный, возвращался обратно на свой пост. Лес уже не казался темным и беспросветным (а может, уже просто брезжил рассвет) — но в любом случае было легко на душе. Нашелся и выход, и человек, на которого получилось свалить бремя принятия решения, к тому же умный, все понимающий, хорошо знакомый — и не из района. Потому что договорились так: с первыми петухами Яшка и Андрей поедут на Петровку, найдут Волина и приступят к активному покаянию с содействием следствию.

Славно-то как! И еще более отлегло от сердца, когда, заглянув в спальню к девчатам, Колька убедился в том, что Сонька со своим верным медведем на месте. Он даже для вящей уверенности потыкал пальцем — и, услышав недовольное сонное ворчание, окончательно успокоился. Все на месте. И даже леска, брошенная накануне, как-то совершенно покладисто распуталась и приняла вид приличный и аккуратный.

В кабинете директора было по-утреннему свежо от недавно отмытых полов, пылинки в золотых солнечных лучах плясали не так густо, от протертых листьев фикуса исходила добрая, умиротворяющая прохлада.

Радио, выдав для бодрости что-то жизнерадостное, с трубой и барабаном, теперь доверительно бормотало о том, что сегодня по Москве и области будет тепло, без осадков, но к вечеру гроза.

А Вера Акимова, прибыв на рабочий пост раньше времени, застала у себя под дверью художника Введенскую. Даже секретаря еще в приемной пока не было, а Наталья уже сидела на стуле, прижимая к груди папку со своими работами, прямая, как палка, с закрытыми глазами.

Вроде бы совсем недавно на худсовете виделись, но Вера не могла не заметить острым женским взором, что выглядит Наталья… ну примерно так же, как когда изображала из себя помешанную. Исхудавшая, истончившаяся, полупрозрачная, прям дым от погасшего костра. И папку с работой держала намертво, точно хватаясь за последнюю нитку, отделяющую от полного безумия.

Вера тронула ее за плечо:

— Ната-а-а-аша. Ты ко мне?

Та очнулась, как от тяжелого кошмара:

— А?! Да-да. Я тут, товарищ директор…

— Нет никого, — успокоила Акимова, — неужели ты уже все внесла?

— Да, — кивнула Наталья, а обратно голову подняла с трудом.

— Проходи.

Вера, самолично приготовив чай и пододвинув стакан Введенской, принялась изучать плоды ее трудов. И чем больше она этим занималось, тем суше становилось во рту, тем более разрастался внутри шар просто необыкновенного восторга. Много лет она на этом посту, многое изучала, повидала — но не такую красоту.