Книга Гром над пионерским лагерем, страница 45 – Валерий Шарапов

— Во, простыней угол огородила — и пусть тут же сопят.

Тут в палату поскреблись как раз три фигурки, завернутые в одеяла, и одна из них, Шелпакова, круглощекая, надутая, толстенная коса ниже задницы, решительно заявила, что они не собираются там одни «куковать». Мол, из окон дует. Светка тотчас обиделась (рамы конопатил Анчутка):

— Врешь!

— Тогда страшно, — тотчас поправилась та.

Делать нечего, поступили по-Колькиному: натянули бельевую веревку, навязали узлами три запасные простыни — получился вполне достойный уголок.

— В тесноте, да не в обиде, — заметила неунывающая Настя, а Шелпакова заявила, что дома и такого нет.

Пришла пора прощаться, но Оля никак не могла решиться уйти, то и дело принималась давать последние наставления до тех пор, пока Колька не перебил:

— Тупых тут нет, и я все понял. Иди спать, а?

Ушли наконец. Барак затих. Почти.

Колька вышел и устроился в закутке, где было оборудовано место для вожатых. Тут был стол, четыре табуретки и один дежурный топчан. Колька устроился за столом, почитал книжку. Потом завалился на матрас, почитал еще. Было тихо. Минут десять. Потом кто-то чихнул. Потом кто-то захихикал. А потом началось.

Двери в закутке не полагалось, и на пороге замаячил клоп в простыне.

— Ты кто? — спросил Колька.

— Эдуард, — заявил клоп, — и мне надо.

— А чего раньше не шел?!

— Раньше было не надо.

— Ну так и иди.

Эдуард начал мяться и юлить, Колька, вздохнув, поднялся, отвел к сортиру, открыв дверь, пригласил:

— Иди.

Но Эдуард заглянул и, округлив глаза, заявил:

— Так света нет.

Колька молча указал на фонарь, но упрямый малец ткнул внутрь туалета, спросил:

— А там?

Колька возмутился:

— Я что тебе, фонарь должен держать? Делай дела с открытой дверью.

Этот вариант культурного Эдуарда не устраивал, на что он указал, решительно помотав головой.

— А как тогда?

Эдуард ткнул пальцем в кусты.

В общем, решили вопрос, пошли обратно и завалились спать. Однако вскоре Колька услышал за стеной возмутительный диалог:

— Ты что, прям в темноте…

— Не, я за куст.

— Ну так и я. — И вот уже по половицам застучали босые пятки.

Колька вскочил:

— Стоять, куда?! — И повторилась в общих чертах та же история, что и с Эдькой. Потом опять и опять. Колька поминал самыми недобрыми словами негодяя Пельменя, который не прокинул свет в сортир. Хотя тотчас оправдал друга: он-то почем мог знать, что всем им приспичит именно в темное время?

Потом кому-то позарез требовалось попить, кто-то принялся собираться домой, и ералаш этот продолжался до тех пор, пока Колька официально не заявил: первый, кто откроет рот до утра, получит ремнем.

Воцарился хрупкий мир, потом и сон настал. Да такой, что растолкала Кольку Ольга.

— Ну что?

— Выжил.

— Тяжело было? — сочувственно спросила Светка.

— Не-а, — бодро заявил он, — как в две смены у станка. Все, я спать.

Настя, провожая его взглядом, задумчиво проговорила:

— Знаешь, Оля, по-моему, кроме Кольки Пожарского, никто не согласится.

— Угу, — поддакнула Светка, — вот он Саньке расскажет — и все, пиши пропало. Может, все-таки скажем, что нельзя с ночевкой?

Ольга и сама склонялась к этому мнению, но все-таки решили так: если к вечеру придет кто-то из ребят — то попробуем еще одну ночную смену, если нет — отправим по домам и будь что будет.