Книга Гром над пионерским лагерем, страница 52 – Валерий Шарапов

Вроде все тихо. Он глянул на часы — до подъема еще сорок минут с копейками, можно пойти перекурить.

Эх, что может быть замечательнее первой, самой вредной папироски натощак, на свежем воздухе? Солнце только-только пробивает сероватую дымку, а ты уже внес свой вклад в светлое будущее и можешь гулять на свиданье с подушкой и прохладной простыней, пока остальные топают по цехам.

Туман эдакий легкий стелется над травкой, а Колька сидел на крыльце, как на завалинке, ощущая легкий «пепельный» восторг. Губы горчат, но это правильная горечь — как от крепкого чая, который пьешь не для того, чтобы проснуться, а для удовольствия.

Вдох — и дым сливается с утренним воздухом. Выдох — и он исчезает, будто его и не было. Совершенство!

Плохо, конечно, что накрылся поход, к которому так готовились. Но если поразмыслить: вот скоро гудки заорут, всем на работу — а тебе нет. Значит, все-таки отпуск, и на полную катушку.

Последний раз затянувшись, Колька притушил бычок о тыльную сторону крыльца, вдохнул запах чуть подгоревшего дерева, который смешался с утренней свежестью. А тут еще по аллейке, обозначенной красными флажками — ну точно на волков охотятся, — шла, вся в солнечных зайчиках, Оля. Она тащила, нежно прижимая к себе, грея под платком, тот самый Палычев трофейный термос с полустертыми готическими буквами, с пробкой, обернутой для надежности тряпочкой. И можно поручиться, что там же, у сердца, сверток с бутербродами.

Что ж, пусть подойдет поближе, пусть полюбуется, на что он способен ради нее, увидит ввалившиеся щеки, синяки под глазами, пусть вздохнет с виноватым видом, поцелует и скажет: «Спасибо, Коля. А теперь спать».

Так и получилось, только Оля добавила еще с видимым замиранием сердца:

— Все живы?

— Конечно, — заверил он, откусывая разом полбутерброда.

Но тут из недр деревянного здания раздался громкий вой. И, шатаясь, вывалилась на крыльцо Шелпакова — как была, в ночнушке, на голове — дикое гнездо, русые колтуны стояли дыбом. Жутко тараща глаза, она умудрялась визжать так, что временами заглушала рев фабричного гудка.

— Мать твою… — пробормотал Колька, роняя бутерброд.

— Живы, говоришь? — сквозь зубы спросила Ольга.

— Оля, клянусь, всю ночь…

Но она уже кинулась отлавливать Шелпакову, которая металась по двору и верещала, как недорезанная порося. Высыпали остальные: кто свистел, кто вопил, кто ревел. По аллее неслись Светка с Настей. Колька рванул наперерез, четко, поперек корпуса, перехватил чокнутую малявку, потащил обратно в корпус, а она орала и брыкалась холодными пятками.

Колька приволок ее в палату, швырнул на койку, тряхнул так, что веснушки застучали, рявкнул:

— А ну цыц!

Та немедленно замолчала и застыла с раззявленным ртом, точно из него вывалилась горячая картофелина.

— Одевайся! Пойдем к мамаше, она вычешет.

Девчонка, икая и всхлипывая, собирала и натягивала чулки, искала платье. И тут завозились в углу, заскрипев койкой.

— Доброе утро, Коля, — вежливо поприветствовала Соня, свежая, выспавшаяся, удивленная. — А что тут вообще делается?

Колька, испытывая бешенство, вылупился на нее. Розовые щечки. Ясные глазки. Ни следа от бессонной ночи. Чистейшие тапочки у кровати.

«Ну зараза. Ну сильна», — только и мелькнуло в голове у Пожарского.

Настя, успокаивая, повела Шелпакову к фабрике, Светка принялась отлавливать и отправлять умываться-одеваться хохочущий и бесчинствующий коллектив, а на крыльце стояла, высокомерно-удивленно глядя на происходящее, Соня. Полностью одетая, на плече — полотенце, в руках — мыльница и зубная щетка. Чинно ждала, пока прекратится безобразие и можно будет спокойно, организованно, культурно отдыхать дальше.