Книга Гром над пионерским лагерем, страница 8 – Валерий Шарапов

— Так, а может, он еще и картавил?

Мила обрадовалась:

— Ну вы как будто рядом стояли! Пишите — картавил.

— Это вот так? — Волин, картавя, воспроизвел фразы из песни, содержащие звук «р».

Но Мила не согласилась с этой трактовкой:

— Нет же! Вот так. — И повторила слова, только совершенно другим образом.

Волин, вздохнув, заметил:

— Значит, гнусавил.

— Ну пусть так.

— Хорошо. Как он выглядел?

Мила немедленно набычилась и забормотала:

— Что мне за него, замуж выходить? Не всматривалась я.

— Я не сомневаюсь, — успокоил Волин, — так как выглядел?

И Мила, которая не всматривалась, вывалила, как самосвал:

— Высокий, ладный, блондин, волосы короткие, но волнистые…

Волин поднял бровь, Самохина спросила:

— Что? Из-под кепки виделись.

— Ничего, ничего. Продолжай.

— Книзу лицо узкое. Глаза не разглядела, но такие… большие. Руки — вот, — она взмахнула лапками, точно пытаясь вытянуть свои коротковатые пальцы, — как у музыканта. Одет уж очень аккуратно. И сапоги такие прекрасные.

Волин качнул рукой:

— Это последнее что означает?

— Не кирза тупоносая, а кожа, и носы острые. И начищены уж очень хорошо.

— Чистые то есть.

Мила поправила:

— Начищенные! Отдраенные! Вот у того, второго, ужасно грязные чоботы были.

Она замолчала, потому что за дверью послышались громкие разговоры, возгласы, началась какая-то возня.

Там посреди зала пылал сигнальным фонарем Яковлев. Мокрый, грязный — на галифе коркой стыл ил, сапоги в грязи, — он нежно прижимал к груди брезентовую сумку. И сам лейтенант, и сумка распространяли густейший запах сырости, тины и тухлых яиц.

Лейтенант начал было, как следует:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться. — Но сбился и восторженно отрапортовал: — Нашли, Виктор Михайлович!

— Кого нашли, лейтенант?

— Сумку! Деньги! Ни синь пороху не тронуто!

Фокина взвизгнула, подалась вперед, чтобы броситься, выхватить драгоценную сумочку, пересчитать, перещупать, — но не посмела. Капитан сам отобрал торбу у подчиненного, унес обратно в кабинет, поставил на стол, который Фокина невесть как успела застелить газетой.

— Дверь закройте, — приказал Волин, женщина подчинилась. — Сумка та самая?

— Его, его сумка, ворюги. Брезент из вещмешков, а пряжки трофейные, немецкие.

Все пачки были свежими, чистыми, лишь некоторые чуть влажные, и одна заляпана пальцами. Похоже, на радостях кто-то из оперов схватил, скорее всего Яковлев.

Фокина чуть не стонала:

— Разрешите пересчитать?

Волин сделал успокаивающий знак, кликнул в коридор:

— Понятых, живо. — И лишь потом ответил: — Сейчас пересчитаем.

Фокина любовно пересчитывала купюры, понятые стояли и внимательно смотрели. Заведующая оживала на глазах: все тридцать пять тысяч рублей семьдесят пять копеек были налицо.

Волин отвел Яковлева в сторону:

— Докладывай.

— Прошли в лес, к болоту. Шли по следу крови. Снег выпал ночью, так что хорошо сначала было видно. Потом, как углубились в лес, туман стал гуще, грязь началась, следа уже не стало, может, раненого и перевязали. Ну, думаю, сбились со следу, а потом глядь — у Чертова Зыбунчика черное видно…

— У кого чего видно?

— Зыбунчик Чертов. Это местные рассказали — топь страшная. Шагнешь — и все, мигом утянет, не выберешься. Деревьев вокруг нет, уцепиться не за что, проваливаешься, как к черту в преисподнюю. Я ж, Виктор Михайлович, потому и следы увидел, что они там одни были, нет там тропы…