Книга Гром над пионерским лагерем, страница 9 – Валерий Шарапов

— Поподробнее.

— Болото вскрылось, лед хлипкий, ну оба туда и ухнули. Сумка только плавала ближе к берегу, где только-только топь начиналась. Наверное, как тонуть начали, бросили или пытались опереться о нее.

— Так, а почему решили, что оба утонули? Выходных следов не было?

— Н-нет. А вот еще. Разрешите? — И Яковлев, получив позволение, позвал одного из тех, с кем бегал по болотам.

Тот подал сапог.

— Вот его и выловили.

— Годный сапог, — одобрил Волин, рассматривая его, — кожа, тонкая, нос острый… Гражданка Самохина!

Мила отозвалась:

— Тут я.

Волин поднял сапог:

— Похож?

— Он, гражданин капитан, — сказала она и отвернулась.

Волин вернулся к Яковлеву:

— Где он был?

— В аккурат там же и торчал, как поплавок, утопший. Рядом с сумкой.

— А второго не было?

— Всплывет, — уверенно пообещал Яковлев, — местные так говорят, что все, что в Зыбунчик попало, обязательно вылезет. Последний раз фриц с парашютом всплыл.

— Это-то откуда?

— Не могу знать.

— А раз не можешь, то нечего и болтать… Все у тебя?

Тут налетела чайкой Фокина — сияющая, растрепанная, ликующая, — кинулась Яковлеву на шею. Тот обалдел, а женщина тормошила, целовала, жала руки и снова лезла обниматься.

— Все цело, все! — причитала она. — Спасибо, родненький, дай Бог тебе всего-всего, жены хорошей и детей побольше. — И прочее в том же духе.

Яковлев, фронтовик и бывший особист, засмущался и стал безуспешно отстраняться. Капитан, улучив момент, хлопнул подчиненного по плечу и ободрил:

— Заслужил — получай почести.

И пока все прочие отвлеклись на чествование героя, капитан сам пересчитал деньги, заодно и осматривая.

Ну, положим, сумма на месте. К семидесяти пяти копейкам вопросов нет, а вот с купюрами что-то не так. Волин взял один червонец, потер между пальцами, понюхал, поднес один червонец к глазам, ловя косой свет: «Бумага вроде правильная, водяные знаки на месте, серия, номер… ну “р” бледновата, хотя, может, и кажется. А вот Ильич…»

Покосившись на ликующий народ — никто не смотрел, — он достал маленькую лупу. Вроде правильный вождь, но не вполне. Всем известно, что Ленин живее всех живых, а тут лицо как посмертная маска, зрачки без бликов, плоские. И казалось, что Ильич косит — вроде бы его прищур, но как-то чрезмерно запанибрата, что ли.

Тут Фокина, отлепившись от Яковлева, подобралась к столу и даже протянула бледную лапку к сумке.

— Мы же все формальности уладили? Можно открывать? А то там на улице уже очередь волнуется.

Волин руку женщины вежливо отвел:

— Придется повременить. Деньги изымаются.

Начальница отделения побелела, позеленела, казалось, слилась с крашеными стенами. Шелестя губами, прошептала:

— Как же, товарищ капитан? Вот же деньги… все в порядке?

— Не в порядке.

Фокина, жалко улыбаясь, пролепетала:

— Народ волнуется. Почту разнесут.

Может, это и было преувеличение, но за окнами в самом деле назревал стихийный митинг. Какие-то кликуши завывали в голос: «Почтарье! Отдайте наши деньги!», «Внуки голодают» и прочее.

— Разнесут — отстроим, — ободрил Волин, спокойный, как могила, снял трубку, назвал номер телефона и, ожидая соединения, удивленно спросил: — Яковлев, что ожидаете? Восстановите общественный порядок.

Багровый до черноты лейтенант, который мысленно явно видел себя героем и благодетелем, четко повернулся на каблуках и вышел к народу. Не так он собирался предстать перед ним. Но хоть душу отведет. Был слышен на улице его мощный рев, который без труда перекрывал неорганизованные выкрики из толпы.