Книга Гром над пионерским лагерем, страница 5 – Валерий Шарапов

«Дурная была идея с ограблением. Нахрап, бред и шум. А теперь тащить этот мешок с костями…»

Идти было непросто, ноша дергалась и скребла по снегу кривыми ногами. Князь скинул подельника с плеч, приказал:

— Сам дальше.

Тот заныл:

— Не могу!

— Прекрасным образом можешь.

— Князь, не было такого уговора. Не договаривались… мусора-то… можно ж было… ох! Чего ты пистолет у него сразу не забрал, ведь очень просто же…

— Просто, — отозвался Князь, соображая: «Что теперь? Сейчас нагонят. Патрон на него тратить — нет, и так осталось только три. И выстрел услышат. Времени в обрез, и все до такой степени деструктивно…»

Возникла идея. Князь заботливо спросил:

— Больно?

— Спрашиваешь, — простонал тот, — прям под лопатку угодила, стерва. Аж горит все. Попить бы.

— Давай, давай, — проворковал Князь, бережно подтаскивая его поближе к полянке, — вот тут сядь, и водица рядом. А можно и клюковки.

— Клюковки! — повторил тот со щенячьим восторгом. — Она лечебная, мигом все снимет. — Тут он увял и спросил плаксиво: — Или хана мне, а?

Он жалко ухмылялся, и рот у него был несвежий, обметан белым, Князя передернуло, он отвернулся. Раненый, осознав, что помогать ему не станут, подобрался на брюхе к воде и принялся хлебать холоднющую воду.

— Во, и силенок прибавилось. Весна же, а? Такой на севере нет.

— Нет, — подтвердил Князь, прислушиваясь.

Погони пока не слыхать, но она близко. Вот вверху каркнул ворон. Прилетел, носатый, в широких неопрятных штанах, сел на корявую ветку, точно в ожидании. Раненый неловко повернулся, охнув, снова оперся на пень, принялся причитать:

— Клюковки бы, а. Вон же она, рукой подать. И полянка вот какая чистая, хорошая полянка, ни кочки.

Князь согласился:

— Ни кочки. Ровнехонькая полянка.

Тот посидел, по хамству и глупости полагая, что друг ринется ему клюковки набирать. Потом дошло, кряхтя, поднялся сам, пошел по чистой этой полянке, покрытой такой плотной густой травой, даже лужиц не видно.

Сделал шаг, другой, третий.

Почуяв, что ноги утопают, он замешкался — и тотчас ушел по колено, помедлил еще — и вот уже холодная жижа засосала выше колена. Он завопил, начал рваться — и сразу оказался плотно охвачен жижей по самую грудь. Осторожно выдохнул, тихо-тихо, сообразив наконец, что сейчас не то что кричать — дышать нельзя, так тянуло за сапоги вниз.

— Помоги…

Князь отозвался с края полянки:

— Чем же мне помочь тебе?

Он уже омыл лицо, а теперь какой-то щепкой вычищал под ногтями грязь.

Раненый торчал в трясине, умирая, — так грешников, утягиваемых чертями, изображали на соловецких фресках — рот киноварью, глаза вылезают из орбит. Князь усмехнулся: «Падший ангел Дионисия, разве без золотого фона…»

— С-сука, — прошелестел «падший», совершенно не думая о том, что тратит последнее дыхание. — Я ж за тебя…

— В огонь и воду, помню, — подтвердил Князь. — Так вот вода, как раз кстати. Теперь просто тони. — И пропел негромко: — Со святым упокой…

Обезумев, утопающий дернулся наугад — и все, его засосало. Последний вздох, поднявшись пузырем, схлопнулся в весеннем тумане.

Князь перекрестил топь, проговорил:

— Грязь к грязи. — И принялся стягивать свой сапог.

Ворон недовольно каркнул и полетел по своим поганым делам.

Снова та же почта, только людей прибавилось и внутри, и снаружи. На улице волновался народ, в основном пенсионеры и свободные трудящиеся, желающие переправить деньжата родичам в условную Тьмутаракань. Внутрь никого не пускали.