Книга Гром над пионерским лагерем, страница 4 – Валерий Шарапов

— Ушли.

— Чрезвычайно хорошо, — одобрил первый и нежно шепнул Миле на ушко: — Вам хорошо, моя роскошная шери́?^[6] — И его голос, чуть гнусавый, звучал, однако, как признание в любви за пыльной бархатной занавеской.

В другое бы время Мила согласилась, что да, неплохо, но, когда одна рука заломлена за спину, а в подбородок упирается ствол, уместнее ответить, что черт его знает.

Гад одобрил:

— Люблю дерзких, — и, отпустив, повел дулом «вальтера», — займитесь нашим делом, да поскорей, без пауз.

Женщины принялись бросать в чужой мешок чужие деньги. Колючий налетчик, что стоял на стреме, маялся и потел, а тип с манерами стоял в небрежной позе.

Странно. Творились такие черные дела, а на почте было чинно, прилично, подобающим образом пахло сургучом и чернилами, и участковый Семенов с разбитым затылком так тихо лежал в углу.

Только чулочная рожа дергалась, то и дело глядя в окно. Приятель его приструнил:

— Глаза на дело. Держи на мушке.

Чулочный пробурчал:

— Время же! Народ сейчас подвалит.

— Верно. Дамы, завершаем упаковку. — Подойдя к женщинам, он забрал мешок и передал колючему. — Засим позвольте откланяться.

Он умудрился и поклониться, и к выходу пойти, но ни взгляда, ни дула от женщин не отводил. Отвлекся лишь на миг, пытаясь повернуть ключ в закисшем замке, а тот не подчинялся. Колючий снова дернулся:

— Дай я. — И полез своими лапищами.

Вот когда оба отвлеклись на замок, Семенов успел попытаться совершить подвиг. Делая вид, что он продолжает находится в беспамятстве, участковый сумел незаметно открыть кобуру, вытянуть револьвер, успел прицелиться — и это все.

Мерзавец в платке пальнул не глядя. Оглушающе грохнуло под низким потолком. Семенов рухнул на пол. Страшно, плоско лежала на полу его голова, и из-под нее растекалась красная лужа. Теперь воняло порохом и медью крови. За окном гневно орали вороны. Колючий взвыл:

— Что за… валим!

— Пожалуй, пора. — Убийца вышел первым, затылком вперед, продолжая держать под прицелом помертвевших женщин.

Но только он вышел, а колючая харя снова торганула варежкой, повернувшись спиной, Мила метнулась к трупу, выхватила револьвер из его руки, прицелилась и выстрелила.

Плоскомордый взвизгнул:

— Князь!

Взмахнув руками, сам вывалился за порог, выронил мешок, пошел косо, собираясь упасть. Но подельник подхватил его и мешок, взвалил на плечи и бросился бежать.

Мила выскочила на порог, выдохнула, смиряя трясущиеся руки, старательно прицелилась в дергающуюся фигуру. Выстрелила она еще два раза, но обе пули ушли куда-то в сторону. Налетчики скрылись в лесу.

Стало тихо-тихо. Вороны черной рваной тучей снова опустились на лохматые сырые тополя, вновь мирно загомонили синицы. Опять начал таять под весенним солнцем выпавший с ночи снег, на котором теперь расплывалась клюквенно-красная клякса. Плакала соком раненая береза.

…Весенний лес стоял мокрый, шумный, стлался туман от снега, хлюпнула под сапогом сонная лягуха, от тропинки вильнул в сторону «ручеек» — Князь прошел по нему и уткнулся в сочную, ровнехонькую полянку, которая так и стлалась под ноги, как зеленый ковер.

Подельник, томно вися на плечах, все нудил, а Князь потянул носом — точно, пахнет болотом, тухлыми яйцами, прелью, сладковато и липко. Болота он знал, как никто, даже когда нянька-чухонка^[7] на даче под Гельсингфорсом пугала пейками подколодными, чтобы не ходил по топям, он все равно лез. Правда, такие полянки всегда обходил — это погибель.