Книга Гром над пионерским лагерем, страница 80 – Валерий Шарапов

Акимов взял вещицу, поднес к глазам: так, вот клеймо — не олово, значит. И не одно клеймо, на внутренней стороне обода донышка располагались сразу несколько прямоугольничков. Маленькие, но четкие, каждую черточку видно: «925» со звездочкой, лев с поднятой лапой, корона. «Сволочь Лукич. Серебро же. Еще и с камнями. Муровские весь дом перетряхнули, да, видать, археологи умеют прятать лучше. И вот корона — что же, значит, все-таки ошивается Князь, чаи гоняет из фамильного? Хотя, может, это Витьке уже выделили?»

Изо всех сил хотелось бы второе. До такое степени хотелось, что Сергей размечтался о том, как Лукич отнесется к еще одной нежданной родне из органов — но тут на половине Катьки что-то грохнуло. Сергей, уйдя с линии предполагаемого огня, навел «ТТ» на дверь, позвал по-свойски:

— Ну выходи, выходи. Стыдно, взрослые люди.

Дверь отворилась изнутри, но голос послышался совершенно не тот. Пельмень предупредил:

— Сергей Палыч, не стреляйте. Убьете.

Вышел, негодяй. Руки подняты вверх, на плече — свернутый в бунт провод, и в меру бережно толкает ногой впереди себя по полу ящик с инструментом и какими-то ветошками.

— Ты что тут забыл? — спросил Акимов, ощущая некоторое облегчение.

— Так это, Виктор Робертович проводку сказал провести.

— Почему в отсутствие хозяйки?

Пельмень, продолжая держать руки вверх, пожал плечами, Акимов позволил:

— Вольно.

Андрей опустил руки:

— Очень она нервничает, когда работает не одна. Чуть скрипнешь отверткой — и крики-нервы.

— Понимаю, — признал Акимов. — А сам чего в темноте?

— Вот же лампа. — Пельмень, с готовностью посторонившись, кивнул, приглашая заглянуть.

Акимов заглянул. В самом деле, в комнате на столе горела керосинка.

— Ставни бы открыть, — заметил Сергей, но Пельмень резонно возразил:

— Так не мне распоряжаться. Сказано: не трогай, я и не трогаю, вот, при керосинке. Но так-то да, темно. Пойду тогда, вернусь засветло?

— Ну иди, иди.

Простившись, Пельмень смылся. Акимов зашел в комнату Катьки и тщательно ее обыскал.

Нет, никаких посторонних следов нет. Уютно-то как тут. И добрая аккуратность, не как у Натальи и не так, как дома. С невольной теплотой Сергей рассматривал Катюхины умные книги и маленькую полочку для книжек Михал Михалыча, которого Сонька твердо решила научить читать раньше, чем он начнет «глупости говорить».

Рисунки висели по стенам, видно, что рисовали в четыре руки. А вот небольшой лист… сначала Акимов не понял: что за угольная бумажка? Но чем больше приглядывался, тем горше становилось. Бумажка была в самом деле угольная, замаранная черной пылью, но из угольной темени проступала физиономия Лукича. Он — и не он. Кто его таким видел? Глаза, обычно шальные, нахальные, глядели мягко, умиленно, злой тонкогубый рот не скалится, как обычно, а улыбается с любовью. И ведь не нарисовано, а чем-то выцарапано, выхвачено из тьмы, освещено тонко и точно — и да, тоже с любовью. Вот только какие-то черточки подведены карандашом — морщина между бровями, изгиб рта, готового сказать что-то ласковое, тени под глазами, под скулами. Это только Катька могла добавить, едва заметно, с горечью, с ожиданием — и снова с любовью.

Стало неловко, точно подсматриваешь, и тоскливо, потому что тебе-то точно никогда не узнать, как это — когда тебя так любят.