Книга Гром над пионерским лагерем, страница 83 – Валерий Шарапов

Наталья завела было:

— Так это же не я, это Миша так решил, я лишь… — И осеклась, понимая, что оправдывается.

Андрей заметил:

— Очень удачно решил Миша, а ты только кивнула, губку закусив? По итогам что — все в дерьме, кроме тебя. Так что смирись, Наташенька, есть за что. Что до соплей твоих, то я тебя не держу. И за тебя не держусь. И что ты, это не мучаю, нет!

Он оторвал ее руки от лица, принялся гладить по щеке, нежно, любовно. Рука была теплая, сухая, уверенная. И что за уверенность, как пощечина!

— Мучения — это когда во рту вместо жратвы кровь из десен, в легких вместо воздуха — лед. Когда лупят по ребрам так, что только одна мольба: чтобы убили. Это работать там, где земля не рождает, а жрет. Где даже вши дохнут, а я специально не сдох, чтобы вернуться, спросить: как тебе, Наташенька, спится? — Он отвесил ей наконец пощечину. — Кто решил, что я это заслужил, а ты — нет? Только потому, что глупый «папенька» все взял на себя, начальство написало правильные бумажки: я — гнию заживо в Норильске, а Наташа — шлюха, воровка, убийца…

— Я не убивала!

— Не своими руками, да. А так убийца… Молчи.

Наталья, сжав зубы, смотрела вниз.

— Вы за суд решили, кому гнить, кому жить. А я решил по-иному, не обижайся. — И снова он сменил тон, заговорил по-доброму: — Наташенька, велика земля. Отдай клише — и я тотчас найду себе другое место под солнцем.

Она, ломая пальцы, простонала:

— Нет, нет у меня ничего! Сто раз говорила: я и о прессе не знала!..

— Прокурор тоже.

— Что «тоже»?

— Не знает. Пока.

Наталья пыталась изобразить улыбку, но получилась жалкая гримаса.

— Андрей, кто же поверит доносу от беглого покойника?

— Поверить, может, не поверят, — согласился он, — а проверить — проверят. Что, думаешь, этот недоумок просто так к тебе в хибару пожаловал? То-то.

— Совершенно не понимаю. Это что, получается, твоя работа?

Он улыбнулся.

— Погоди, но… зачем на себя самого наводить?

— Ты обо мне не беспокойся, мне-то что — сорвался и ушел. Ты о себе подумай. И о братике. И об этой… — Князь сделал паузу, — Катерина, да? Та мелкая сволочь, которую я не дострелил? Это ж она там живет, на папенькиной половине, и, надо думать, сопляк у нее от папеньки?

Наталья все еще улыбалась, но губы были бело-синие.

— Что за фантазии?

— Довольно, — скомандовал он, — смекай: упрямство твое боком выйдет не только тебе, но и всему вашему святому семейству. И вот этим милейшим ментам. И Эйхе твоему.

— Этот-то тут при чем?!

Князь глянул на нее как на слабоумную:

— Его в ту же яму, что и всех твоих! Он ведь не только себе, он и тебе таскает — жратва, провода, жесть на крышу — откуда, а? Или опять ресничками станешь хлопать, мол, у меня недостаток ума, образования? Смотри-ка, снова он сядет, а наивная дурочка пойдет свидетелем? На-та-ша.

— Ау?

— Отдай клише.

— Нет у меня ничего.

— Пеняй на себя.

Она закрыла лицо, глухо проговорила:

— Тогда убей.

Князь признал, потирая узкий подбородок:

— Мысль-то здравая. И предложение заманчивое, черт возьми. Есть препятствие: мертвой ни до кого дела не будет, а это меня категорически не устраивает. — Он выбил по столешнице идеальное стаккато. — Время, Наташа. Вре-мя.

…В нескольких кварталах оттуда, в отделении милиции, куда дополз несчастный, сбитый с толку и-о Акимов, случилась следующая история. Сергей как раз сидел в кабинете, как внеурочно явился тот, которого он совершенно не желал сейчас видеть. Пришел Эйхе.