Книга Гром над пионерским лагерем, страница 82 – Валерий Шарапов

«Показалось?»

А Наталья продолжала:

— Вера твоя стояла насмерть: «Это у вас чуждые! Товарищ Сталин призывает уважать культуру братского Востока. Нас что, Ганди просил на шелках трактора рисовать?»

— Заступалась за тебя, значит? — уточнил Акимов, чуть пожимая плечами. Универсальный жест, пусть толкует, как удобно.

— Твоя супруга была тверда.

Нет, ну что хотите делайте, но Наталья точно указала глазищами своими на дверь на половину Катьки.

Введенская, не прекращая говорить: «Предписала лишь павлинам “убавить роскоши”. Как главная халтура из худотдела начала квакать: “декаданс, эклектика”, а Вера достает каталог от тридцать седьмого года, вот, говорит, французские коммунисты хвалили именно такой синтез…» — абсолютно точно указала глазами на дверь.

Акимов вновь пожал плечами. Наталья, видимо, осознав, что до него не доходит, спросила самым обыденным тоном:

— Сделал Рубцов там свет?

— Да, — твердо сказал Сергей, отрицательно помотав головой.

Наталья подошла, заглянула в комнату, закрыла дверь, причем, как заметил Сергей, довольно плотно. И, вернувшись к нему, сердито, в голос, точно на митинге, заявила:

— Ничего он не сделал! Этим всегда оканчивается! «Сейчас все будет, не извольте беспокоиться», а как до дела — сплошные проволочки да мычание.

— Зря ты так на мальчишку. Опасно в темноте работать, решил по свету зайти, темно у тебя в комнате. — Говоря так, Акимов указал на папку на столе, пиши, мол.

Произнеся ядовито:

— Темно, как же! Было бы светло, незачем и электричество проводить! — Наталья потянулась к папке с бумагой и уже даже взяла карандаш.

Тут бы Акимову продолжать перекидываться глупыми фразами, не снижая темпа речи, но он на мгновение замешкался — и этого хватило. Что-то мягко плюхнулось в пустой комнате, точно мешок с опилками. На секунду замерло все — воздух, мысли, даже свет. И вырвался из пустой комнаты утробный рев — вроде негромкий, но по спине пробежали мурашки: ни с того ни с сего взвыл плюшевый медведь Соньки.

Наталья сжала карандаш, он хрустнул — и, светски крутанув в пальцах обломок, она улыбнулась как ни в чем не бывало.

— Чаю, Сергей Палыч?

«Показалось все?!» — переполошился Акимов, начал было:

— Как же…

Тогда Введенская уже самым обыденным манером проговорила:

— В таком случае простите, мне еще работать. Це-у вашей супруги выполнять. Поклон ей передайте. Всего хорошего.

Что тут оставалось делать? Сергей ничего и не делал, нахлобучил фуражку и пошел к выходу. Наталья, проводив, захлопнула за ним дверь, как крышку гроба, закрючила, вернулась, упала за стол, обхватила голову.

Дверь в пустую комнату отворилась, как будто темень вылилась оттуда, сгустилась за спиной — Князь, взяв за плечи, уткнулся носом в волосы, шепнул:

— Я знал, что ты умница.

Она схватила его руки, целуя, просила:

— Андрей, милый, любимый. Дай дышать. За что ты меня мучаешь?

Князь ответил, подумав:

— За что… в самом деле, за что? Всего-то предала. Меня. Своих. Всего-то все страдают, а ты отскочила. Всего-то как бы всех обвела вокруг пальца, заставила себя пожалеть — ты талантлива в этом, Наташа. Все нюни распустили, жалеют одинокую, убогую, обманутую и невиноватую. Собой жертвуют ради тебя, на каторге гниют — а ты вот чаи гоняешь, на постелях нежишься. В самом деле, за что?