Книга Не время умирать, страница 104 – Валерий Шарапов

— Товарищ капитан. Простите, товарищ капитан…

Фотоаппарат трясся в Алькиных руках, и горестно, как сломанное крыло раненой птицы, свисала и раскачивалась туда-сюда задняя крышка, та самая, которая должна была бы защищать ценную пленку от засветки.

— Эх, Алька, Алька, что ж ты натворил, – сурово посетовал капитан, вынимая из вялых рук несчастный фотоаппарат, – была, значит, в нем пленка…

— Я нечаянно! – тихо прошептал пионервожатый. – Ох, как жаль, как жаль! Вся пленка засвечена… Что ж будет теперь?

— Не переживай, – успокоил Сорокин, – как раз теперь все будет исключительно хорошо. Фото – это вторичное, вы ведь себя на деле покажете! Засади их, что ли, сочинения писать «Как я помогал милиции» – вот и будет отчет. А самым старательным я благодарность объявлю.

— Правда? – поинтересовался Алька, оживая.

— Честное пионерское. Они и так очень как помогли.

Судоргин взял себя в руки. По крайней мере, скомандовал построение уже уверенно и спокойно. Ребята завели «По долинам и по взгорьям» и четко, оттягивая носок, пошагали прочь. Капитан, проводив их теплым отеческим взглядом, пошел в отделение. Бережно упаковывая фотоаппарат, черканул несколько руководящих указаний подчиненным, куда сходить, какие мероприятия завершить и, главное, сколько написать толковых, грамотных отчетов. Чтобы у них не было свободного времени роптать на начальника.

Для Милы Самохиной, виновницы ночной суматохи, день начался пакостно. Удивительно, но все происшедшее совершенно вылетело из головы. Ей казалось, что она просто пришла с танцев, заснула – и вот уже звенит-заливается будильник. Правда, не сразу поняла, почему вместо любимого халатика, воздушного и легкого, на плечах какой-то ситчик и вместо любимого постельного белья – казенная картонная бязь со штампами.

Полупроснувшаяся, принялась собираться – и тут же выяснилось, что она в комнате одна. Пустые вешалки, пустые тумбочки, обобранные до матрацев койки – и нет никого, даже доброй, всепрощающей Тоськи.

Тут-то она все и вспомнила.

Что ж, то, что не стали душить сонную подушками, не остригли наголо, – уже неплохо. А то, что бойкот, – так это ей не привыкать.

«Легче дышать будет», – решила она, быстро оделась, нанесла на лицо все положенные цвета и оттенки, побежала на работу. Но там ждал ужасный сюрприз – в дверях стояла завстоловкой. Всех девчат пропустила, а Миле преградила путь, оттеснила в угол и категорически сообщила:

— От работы отстраняю.

— Как так?

— А вот так. Поскольку неизвестно, что у тебя там теперь, – заведующая указала глазами, – до работы с пищепродуктами не имею право тебя допускать.

Мила просто обалдела:

— Что же делать?

— Как что? Пройди осмотр, обязательно гинеколога, справку принеси из кожвена…

— Это же долго! И без направления…

— Уж это твое дело, а пока не принесешь чистые бумаги – делать тебе тут нечего.

Вот это было не просто ужасно, это был конец. Перед помутившимся взором Милы замелькали самые страшные картины самого ближайшего будущего. Увольнение по собачьей статье, позорный путь домой, где не ждут – уехала против теткиной воли, хлопнув дверью, бросив ее одну с остальными шестью ртами. Снова беспросветная жизнь с трудоднями и ни грамма кольдкрема, туши, ни сантиметра выше не то что колена – щиколотки!