Книга Не время умирать, страница 102 – Валерий Шарапов

— Ребята? Какие ребята? Что за ребята в фабричном патруле?

— Да фабричные как раз не пришли, – объяснил сержант, – приперлись пацаны во главе с Тоськой Латышевой. Она услышала ваш ультиматум директорше, решила собрать народ.

— Сколько у нас помогателей, а толку ноль, – весело заметил Сорокин. – Да, а что за пацаны были?

— Да все те же: Пожарский, Рубцов и Канунников.

— Какие интересные, разносторонние личности, – отметил капитан, изучая какие-то бумажки, – и в патруль рвутся, и на девок кидаются.

Акимов, которому этот балаган порядком осточертел, повысил голос:

— Это не они, товарищ капитан. Пельмень поссорился со своей девчонкой, Латышевой, она в одной комнате с Самохиной. Андрей полез мириться, Тоси не было, а Самохина там с кем-то… кувыркалась!

Сорокин равнодушно, не поднимая головы, спросил:

— Что за чушь я сейчас слышу? Кто в это поверит?

— Вот никто и не поверил.

Остапчук же, скрипнув зубами, продолжил:

— Даже и Катька, прах ее подери, тут же вьется и поддакивает, все эту дуру Самохину утешает, слезки ей утирает. Так и увезли обеих.

— Катька. В смысле Сергеевна? – И Сорокин, получив подтверждение, что именно о ней речь, смолк, а потом и вовсе перевел разговор на другое.

Остапчуку было предложено сходить на квартиру, где вчера случилось побоище по пьянке, Акимову – отправиться в продмаг, откуда поступил сигнал о недодаче продавщицей мелочи.

Оперсостав был озадачен. Бунта никто устраивать не собирался, но недоумение имело место быть.

— Я не понял ничего, – признался Иван Саныч, когда они с Акимовым покинули помещение и отошли на приличное расстояние, – ему вообще на пацанов наплевать? На ровном месте, по навету одной-единственной дуры…

Акимов негодование разделял, но отмалчивался. Остапчук, не дождавшись поддержки, вздохнул:

— Ничего не понимаю. Никак последние времена настали.

Тут пришла пора расходиться по различным участкам, они и разошлись. В конце концов, даже если душа болит за ту или иную персону, даже если полная уверенность, что начальство двинулось мозгами, – не станешь же Петровку приступом брать.

…Сорокин, оставшись один, принялся ждать, когда придут обещанные пионеры. И, чтобы не тратить времени даром, снял, чтобы не запачкать, китель, переобулся и принялся прибираться. Стряхнул народившуюся паутину с углов, протер тряпкой пыль там, где она успела появиться, подмел пол и только собрался идти за водой, как с улицы послышался дружный, прямо-таки строевой шаг множества ног. Осторожно, чтобы не светить голубой майкой и непротокольным видом, капитан глянул в окно.

Во дворе отделения выстраивалось в бравое каре десятка с два ребят, кто помельче, кто побольше, но все как один отутюженные, в сияющих глянцем ботинках. И предводительствовал над ними Алька Судоргин, аккуратный, ловкий, над ремнем – ни складочки. Загляденье!

Капитан, отставив ведро, быстро привел себя в порядок, переобулся, повесил на плечо «ФЭД» и последовал на мероприятие.

Ребятки выстроились идеально ровно, задрав подбородки, горели на белых рубашках алые галстуки. Алька скомандовал «равняйсь!», потом «смир-на!» и отправился к Сорокину.

Капитан понятия не имел, что делать со всей этой компанией. Своих детей-внуков у него не было, чужой малышни он сторонился, общаться с ней не любил. Чувствовал он себя глупо. Однако Алька, точно на всамделишном параде, промаршировал, застыл молодец молодцом и отдал рапорт: