Книга Ночь трех смертей, страница 42 – Валерий Шарапов

— Что за фрукт этот ваш Федька-синяк? – помолчав, поинтересовался Паршин.

— Алкаш местный. Башковитый мужик, рукастый. Еще пять лет назад в слесарном цехе при колхозе работал. Хочешь – на токарном, хочешь – на фрезерном станке отработает так, что залюбуешься. Деталь любой сложности изготовить мог, сам чертежи делал, да вот видишь, водка его одолела, теперь редко кто его к работе допускает. Разве что бабульки одинокие, да и то больше из жалости.

— Как же так вышло, что он на кривую дорожку свернул? – полюбопытствовал Паршин.

— Знамо как, – помедлив, ответил Пиняйкин. – Жена у него была, первая в Торбеево красавица. Да на беду приехал сюда профессор московский, вроде как национальную культуру мордвы изучать. Ну и изучил. Жена Федькина с ним в столицу сбежала и дочку с собой забрала. С тех пор Федька и пьет.

— Да, печальная история, – посочувствовал капитан.

— А вот и он. – Пиняйкин махнул рукой в сторону палисадника. Там участковый Зеленцов, придерживая под локоть кряжистого мужичка, пытался протиснуться с ним в калитку.

— Да отпусти ты меня, – басовито гудел мужичок. – Ты что, в школе не учился? Площади, объемы не проходил? Не пролезем мы сюда вдвоем.

— Помолчите, Федор. – Зеленцов старался говорить строго, но этим лишь смешил мужичка.

— Эх, молодо-зелено, вам бы только важности на себя напустить! – потешался он. – Ну ладно, пропихивай меня и дальше, а я посмотрю, на сколько твоей серьезности хватит.

Зеленцов, поняв, что на них смотрит не одна пара глаз, залился румянцем, отпустил локоть Федора и сделал шаг назад. Тот приосанился, неуверенно вошел во двор и направился прямиком к крыльцу, где стояли Пиняйкин и Паршин.

— Здравия желаю, товарищ оперативный уполномоченный сотрудник. – Федор отвесил шутовской поклон в сторону Пиняйкина и – к Паршину: – И вам не хворать.

— Прекрати, Федор, – строго произнес Пиняйкин. – Сейчас не время для шуток. Или вместе с мозгами и душу пропил?

Федька-синяк понял, что опер всерьез рассердился, и сбавил шутливый тон.

— Сдаюсь, Саня, сдаюсь на твою милость. – Он поднял руки. – А когда-то ты у меня контрольные списывал…

«Ого, так они одноклассники!» – Паршин мысленно присвистнул и начал приглядываться к мужичку. На вид он был гораздо старше Пиняйкина, но это, видимо, из-за отечности лица, нечесаных, давно не мытых волос и темных кругов под глазами. Несмотря на долгие возлияния, Федька обладал крепким, даже спортивным телом, а в глазах читался интеллект.

— Ты что, не слышал, что произошло? – все так же строго спросил Пиняйкин. – Хоть сейчас можешь не паясничать, хотя бы из уважения к деду Нуяту и бабуле Ялгавке?

— Им я сам в состоянии выразить уважение, – произнес Федька-синяк, – для этого мне твое одобрение не требуется. Думаешь, ты один добро помнишь? Думаешь, раз Федька-синяк опустился ниже некуда, так его во всех смертных грехах обвинять можно?

— Значит, не слышал, – негромко произнес Пиняйкин, не прерывая тирады Федьки-синяка, а тот разошелся не на шутку.

— Вот что я тебе скажу, Саня, уполномоченный оперативный работник, если тебе нужна моя помощь, будь добр отнестись ко мне с должным уважением! А если нет в тебе ко мне ни капли уважения или желания хотя бы притвориться, то нечего мое время тратить. Закон я не нарушаю, беспорядков не чиню, привлекать меня не за что, так что я вполне мог и не приходить сюда.