Книга След на мокром асфальте, страница 59 – Валерий Шарапов

Зол был Колька Пожарский, разобижен. И все-таки не мог не признать, будучи честным малым, что к собственной работе он в самом деле относится прохладно. Успокоился на том, что все должны идти ему навстречу, а ведь совершенно напрасно не ходит на работу.

Сто раз прав Палыч – хотя гад он, предатель! – обратив внимание на то, что порядочный трудовой класс себя так не ведет. Тем более пользуясь тем, что уволить его почти что невозможно, а старшие товарищи прикрывают.

Колька как само собой разумеющееся принял то, что мастер, Белов Иван Осипович, подрисовывает ему в табеле явки. По сути – вынуждает врать этого интеллигента. И ведь он, бедняга, ненамного старше его, пришел сразу после педучилища. Да еще откуда-то из центра, скромный, краснеющий от любого перченого слова – даже случайно вырывающегося.

В отличие от своего помощника, очень ответственный товарищ. Прихворнув как-то до состояния плюс сорока, Белов таскался на занятия, вызывая возмущение даже у педсостава.

В то время, когда все нормальные парни ходят по танцулькам или свиданиям, мастер Белов ведет кружок занимательной математики, с таким жаром посвящая в ее тайны, что даже Колька как-то заслушался, опоздал и получил от Оли чувствительный нагоняй.

А еще Белов, деликатнейший человек, искренне сочувствуя бедному сыну, подавленному бедой, случившейся с отцом, без всякой просьбы ставит ему присутствие при полном отсутствии. Да еще и к концу учебного года, в горячую пору, когда все эти отстающие с «хвостами», ноют «исправить троечку», «натянуть» да «подтянуть». Ощущение собственной неправоты Кольку завело еще больше, так что в ремесленное училище он вошел барином, чуть не посвистывая, нос кверху.

И надо же, какая неприятность – первым ему попался директор Казанцев Семен Ильич. И как раз выходил из кабинета, в котором занятие – по бумагам, – вели товарищи Белов и Пожарский. Нет, Колька не испугался, но хвост поджал.

Семен Ильич, уронив очки на кончик носа, смерил его взглядом, – точь-в-точь как голодный кабан – упавший с неба желудь, – потом вернулся обратно в помещение, вышел уже с какой-то спецовкой. Пригласил:

— Пойдемте-ка, дорогой товарищ Пожарский, ко мне в номера.

Так он именовал свой кабинет, он же – жилплощадь, поскольку директор училища квартировал без отрыва от производства, тут же, в здании общежития для простых учащихся.

Колька, войдя в знакомый кабинет, отметил: вот который год Ильич трудится в ремесленном училище, а комнатушка его, громко именуемая кабинетом, по-прежнему пуста, казарма казармой. Одно лишь сокровище тут – старорежимный письменный стол, он же верстак, лично доработанный старым токарем до состояния, что за ним можно и писать, и руками работать. Кроме стола нет ничего интересного: кровать с панцирной сеткой, тумбочка такая же, как у воспитанников, и гвозди-вешалки для одежды, задернутые кисейкой от пыли. Была еще пара табуретов, совершенно одинаковых – один для директора, второй для посетителя.

— Присаживайся.

Колька, поблагодарив, сел, Ильич устроился напротив.

— Что с отцом? Новости есть?

— А что они нового скажут? Состояние тяжелое, посещения запрещены. Талдычат одно и то же.

— Говорят то, что должны, скажи спасибо и за это.

— Спасибо.

— Пожарский, ты хороший паренек, но ядовитость твоя не по делу, – заметил директор. – Я тебя вот по какому вопросу позвал, – директор извлек из ящика стола конверт, протянул Кольке: – На вот.