Книга След на рельсах, страница 81 – Валерий Шарапов

Нет ни грамма здравого смысла в подозрении, что рыжий Зубов, по подстрекательству того же Божко, лишил жизни свою мачеху.

И главное. То самое, что озвучил хмурый как туча Пельмень:

— Очень все это интересно. Только неясно, при чем тут мы. А еще неясно, почему, как только прибиваемся к нормальному делу с нормальными людьми, тотчас начинается: они то да се, воры и убийцы.

Ему вторил необычно хмурый Анчутка:

— И мне неясно, с чего вдруг Юрка стал злодеем. И заведующий – он же фронтовик, честный человек, ни гнутой копейки не зажал. Кость эта, которую Андрюха нашел, – ну и что? Когда печь в «Родине» вычищали, не то еще нарыли.

Пельмень продолжил:

— А кто там из толстосумов кого-то подсвечником огрел?

— Лампой, – машинально поправил Колька.

— Один хрен. Это вообще до нас никакого касательства не имеет. Почем нам знать, что там у них стряслось, кто что сказал и сделал…

— Ты вот «погеройствовал», полугода не прошло, – напомнил Анчутка, – во что все это вылилось? Хорошо отсиделся у Маргариты, а если бы не успели тебя спрятать? Полетел бы белым лебедем нерченскую баланду хлебать.

— Не факт, что нам дадут отсидеться, – напомнил Пельмень, поскольку по документам мы – совершеннолетние. И потом, если все на самом деле не так, то и нам гарантированного прибытка не будет, а деньги постоянные нужны…

— И мне, – подтвердил Яшка. – А то что за дела: играть нельзя, воровать нельзя, калымить нельзя, чем жить-то, товарищи? На столовских щах с «просто таком»?

Колька и хотел бы что-то сказать, но ничего на ум не шло. К тому же пусть внутри все рвалось от обиды, мозгами понимал, что ребята правы – и по-своему, и вообще. Так ничего и не сказав, он вышел.

Что-то такое случилось с яркими красками этого погожего дня и с лицами встречных работяг – свиные и козьи рыла были кругом, и земля уходила из-под ног. Это случилось в первый раз – и, надо полагать, в последний. Больше им вроде нечего делать вместе, говорить не о чем. Поставили на место и сами встали на свое. Мозгами Колька понимал, что они просто сказали вслух то, что он сам о себе думал: пора повзрослеть, не лезть в чужие дела, в которых, признаться, ничего не понимаешь. Но одно дело, когда ты сам себе проповедуешь и сам себе нравишься, и совсем другое, когда тебя мордой, как кутенка, поводят по собственной же луже. Знаешь, что неправ – куда лезешь?

Да правильно все, правильно. Надо вернуться в училище, заниматься своими делами, все оставить другим, которые умные, которые понимают. Ну, пусть не всегда самые умные, не все понимающие, но это их работа. А его работа – пытаться других воспитать так, чтобы они на марковский путь не встали или не вернулись…

Марков. Вспомнился его пустой, потухший взгляд, который в одно мгновение как бы вспыхнул и проснулся. Как если бы всю жизнь жил в темноте, а перед смертью, когда поздно уже, понял, что на самом деле правда, а что нет.

Тут еще, как по заказу, снова ботинок зажевал носок. Колька присел на пень, расшнуровал, снял, поправил – все тщательно, старательно, точно пытаясь простыми, обычными движениями успокоить себя, убедить, что все хорошо.

Тупо посмотрел на почти стершуюся надпись «Ю. Марков». Вспомнил рыжего Зубова, его непонятное поведение, понуренную голову, неуверенную походку, как будто не сам он шел, а кто-то внутри, в голове сидел и управлял им, как трактором. Вспомнил «Целиковскую» – живую, улыбчивую, и сморгнул, прогоняя видение обломка челюсти с такими узнаваемыми кривыми, маленькими зубами.