Книга Тени над Ялтой, страница 83 – Валерий Шарапов

— Тогда хотя бы оружие, товарищ полковник, — взмолился Никитин. — Два десятка стволов. А людей я сам найду.

— Ты совсем рехнулся? — Пинчук покачал головой. — Я что, частная лавка? Раздавать направо и налево табельное оружие?

Он помолчал, походил по кабинету. Потом остановился у окна, спиной к Никитину.

— Знаешь что… — сказал он негромко. — Поставлю дежурным по отделению Кочкина. Вот пусть он тебе оружие и выдает. На свой страх и риск. Но только я этого не говорил. Понял?

— Понял, товарищ полковник.

— Все. Свободен.

Никитин вышел из кабинета словно убитый. В коридоре прислонился к стене, закрыл глаза. Пан или пропал. Он уже чувствовал добычу. Она уже почти была в его руках. Еще один шаг — и все карты будут раскрыты. Но этого шага ему не дают сделать.

Система работала против него. Бюрократия, осторожность, нежелание рисковать. А преступники тем временем продолжали свои темные дела.

Никитин двинул кулаком по стене. Хорошо. Если система против него, он будет действовать вне системы.

И он пойдет ва-банк.

Кочкин выслушал план Никитина еще раз — не потому, что не понял с первого, а потому, что мозг упрямо искал лазейку: вдруг ослышался, вдруг где-то в середине спрятано обычное служебное «в пределах инструкции», вдруг все это — только проба, проверка на готовность, на выдержку. Но план начальника был приказом к безумным поступкам. Он стоял, как столб на пустой дороге: не обойдешь, не сдвинешь.

У Ивана дрогнули губы. Глаза стали круглее — не от удивления даже, а от того, как внезапно слова превратили знакомого человека в незнакомого. Никитин по-прежнему сидел спокойно, как на скучном совещании, только в этом спокойствии было что-то угрожающее: не холод, а решимость, безумие, дерзость. Ненормальность.

Кочкин попробовал улыбнуться.

— Аркадий Петрович… — начал он и сам услышал, как фальшиво прозвучал его голос. — У нас что, новый порядок по линии МВД? «Сам себе начальник, сам себе трибунал»?

Шутка сразу завалилась куда-то за шкаф. Даже воздух кабинета не подхватил ее — тяжелый, прокуренный, утренний, с привкусом сырости, которую Москва держала в стенах с первого дня осенних ливней. Кочкин сглотнул и больше не пытался шутить.

— Это… чистое самоубийство, — сказал он прямо, как привык говорить на фронте в критические минуты, когда молчание приравнивалось к предательству. — Нас обоих поднимут на вилы. По десять лет — это если повезет. Строгого режима. И без разговоров.

Он сказал «нас обоих». Потому что никогда не делил ответственность, если работал в паре с Никитиным. Одно дело — одна ответственность. И все, что когда-то было между ними — окопы, вылазки, смертельный огонь, ломтик хлеба на ладони, слово «держись» вместо молитвы, — все это теперь не позволяло Кочкину просто отступить и сказать: «Как прикажете, товарищ майор, это ваше решение».

Никитин поднял на него глаза. В них не было ни восторга, ни благодарности. Было то самое выражение, которое Кочкин видел уже не раз, когда Никитин принимал решение идти под пули; спорить с ним еще было можно, но переубедить его в этом споре — уже было нельзя.

— Понимаю, — ответил Никитин негромко. — Потому и повторяю по пунктам, чтобы не осталось вопросов.

Кочкин выдохнул. Сколько раз он выполнял трудные задания по приказу и знал, насколько легче было держаться за бумагу, за подпись, за печать. А тут бумаги не было. Только живой человек напротив — начальник, друг, фронтовой товарищ. И от этого душа наполнялась какой-то обреченной пустотой, отчего становилась легкой, почти парящей, свободной до головокружения.