Книга Тени над Ялтой, страница 84 – Валерий Шарапов

Никитин подвел итог — негромко, как-то буднично, словно речь шла о культпоходе на футбольный матч.

— Итак. Завтра в четыре утра ты, как дежурный, открываешь оружейную комнату. В четыре десять к тебе по одному подходят мои бойцы. Каждому вручаешь пистолет и полный боекомплект. Не позже двенадцати ноль-ноль все оружие мы тебе возвращаем.

Кочкин слушал, и ему казалось, что каждое слово Никитина врезается в виски. Он хотел перебить, хотел закричать: «Ну ты же понимаешь!» Но что толку кричать человеку, который все понимает, но все равно идет.

— Недостаток патронов спишем на проведение учебных стрельб в подшефном доме престарелых, — продолжал Никитин.

— Аркадий Петрович, — едва слышно произнес Кочкин. — Я уже перестаю понимать, когда вы шутите, а когда — серьезно…

Дом престарелых… там жили старики, у которых война давно уже не гремела в ушах, но все еще жила в их глазах; старики, которых он сам однажды поздравлял с праздником, привозил им яблоки, говорил казенные слова и старался не смотреть на них слишком долго, чтобы не увидеть себя через сорок лет. И теперь их имена становились выдуманным прикрытием.

Он ощутил, как внутри что-то сопротивляется — не разум, разум уже все понял; сопротивлялось то, что в нем осталось человеком и не хотело становиться винтиком.

— Аркадий Петрович, — Кочкин снова попытался вернуть ситуацию в реальность. — Я-то пистолеты выдам… Но… Но как я потом жить буду, если…

Никитин не дал ему досказать. Он до конца был честен и прямолинеен.

— Если к концу дня я не появлюсь и оружие не верну, — сказал он, — то звонишь Пинчуку и докладываешь, что я силой и угрозами похитил стволы из оружейной комнаты и убыл в неизвестном направлении.

Кочкин побледнел. Внутри поднялась волна — обида, боль, ярость и какая-то отчаянная благодарность одновременно. Вот, значит, как! Не просто риск — еще и заранее подложенная подушка, снимающая вину. И кому подложенная? Ему.

— То есть… вы хотите сказать, чтобы я вас сдал, если вы… — выговорил он, и голос его сорвался на хрип. — Ну, в общем… В общем, я сам буду решать, что и как докладывать Пинчуку.

Никитин махнул рукой.

— Что-то мы все время предполагаем плохое… — он на секунду замолчал, будто подбирал слова повеселее. Затем подошел к Ивану и обнял его одной рукой за плечи. — Все будет хорошо. Все. Будет. Хорошо… Ты понял?

— Понял.

Но последняя фраза Никитина вновь ударила — так неожиданно, что от нее стало уж совсем муторно:

— Варе ничего не сообщай. Пусть там, в Ялте, для нее все будет хорошо. Как в сказке.

Кочкин отвел взгляд. Он вдруг ясно представил Варю — не «жену начальника», а живую женщину: как она смеется, как поправляет волосы, как держит Машу на руках, как пишет в письмах про море. И вот эту сказку ему предлагают охранять ложью.

Иван почувствовал, как на него наваливается моральная тяжесть, которой он не испытывал никогда прежде. Он понимал: у плана Никитина есть железная логика. И понимал другое: эта логика не отменяет человеческих чувств.

— Я… — выдохнул Иван. — Я все сделаю. Но вы вернитесь. Слышите? Не ради себя — ради Вари. Ради Маши. Ради того, что мы с вами… — он не договорил. Не нашел слов.

Никитин кивнул и направился к двери. Кочкин продолжал стоять, пока шаги Никитина не стихли в коридоре. И впервые за много лет ему стало по-настоящему страшно — не за свою жизнь и безопасность, а за то, кем станет майор Никитин завтра в четыре утра, когда Иван повернет ключ в оружейной.