Книга Комната с загадкой, страница 77 – Валерий Шарапов

«Связаны ли как-то эти события, или это не более чем совпадение?»

Акимов, отправленный на фабрику прорабатывать окружение погибшего Хмельникова, вернулся со следующими вестями. К инженеру относились неоднозначно. Пролетариат постарше и молодежь, только что из деревни, в нем души не чаяли, почитая за защитника их интересов (это при том, что он ни в профсоюзе, ни в партии не состоял). Комсомольцы считали саботажником и демагогом, сочувствующие, кто попроще, – болтуном, жучилой и гадом. Начальница отдела кадров также поделилась подозрениями: не того происхождения был товарищ Хмельников, которое указал.

— На чем основана ваша уверенность?

— Если вы с ним разговаривали, должны были бы понять, – заметила кадровичка, – как начнет нудить – так хоть беги. Так раньше знаете кто изъяснялся? Проныры разного рода, стряпчии и ходатаи по делам. Уцепится за какое-то слово – и тянет, тянет жилы.

Сорокин вызвал Андрея Рубцова. Пельмень явился и изложил дело, ничего не скрывая: да, нанес телесное повреждение и ничуть не раскаивается: товарищ покойный обижал беззащитную сироту (выяснилось, что Латышева в самом деле детдомовская) и заслуженно получил по сопатке. Ну, конечно, причастность к утоплению не признает никогда, поскольку до такой дури он, Пельмень, никогда бы не допился. Историю с рыбалкой, с тем, что Колька плавал смотреть, кто там, на том берегу, и что пришлось спасать Гладкову, столкнувшуюся, по ее утверждению, с утопленником возле этого берега – подтвердил.

— Чего ж не расскажешь про приписки, сокрытие брака, порчу станков? – подбодрил Николай Николаевич.

— А потому как не мое это дело, а начальства, – заявил Пельмень. – Что мне, больше всех надо?

— Больше, – твердо сказал капитан, – и это правильно. Но вернемся давай к той ночи, когда удили. Расскажи поподробнее…

Он не закончил рассказывать, как из коридора началась беготня, возня, в кабинет вломилась гражданка Латышева и с порога выпалила:

— Андрей ни в чем не виноват! Он ту ночь со мной был! До утра. А Хмельников ваш дрянь, сахар мелом разбавлял, и так ему и надо, гадине…

Она все молотила языком, Пельмень, вспыхнув, как сигнальный фонарь, открыл рот, но сдержался, Сорокин сдерживаться не стал и расхохотался.

— Все! Рубцов, как честный человек, жениться должен.

— На дурах не женимся, – буркнул Пельмень, ярко-красный.

— Ну-ну, – застыдил его Сорокин, видя, что Тоська сейчас разрыдается, – а вы, Латышева, не устраивайте детство. Никто Рубцова не подозревает, а вводить следствие в заблуждение не по-комсомольски. Сейчас мы сядем, успокоимся, все запишем.

Сержант Остапчук был отправлен на Ваганьковское кладбище, в Воскресенскую церковь, с поручением деликатно расспросить верующих (и в особенности старосту) об отце Марке, а главное:

— Выясни, вел ли Лапицкий исповедь, если да, то приходили ли к нему вот эти двое, – и вручил прижизненное фото Шерстобитова и карточку Хмельникова.

— Уловил, – заверил Иван Саныч и отправился.

Вернулся, фигурально выражаясь, с полным ягдташем. Верующие, само собой, откровенничать деликатно отказались, но староста, как и положено, был готов ко всем услугам.

— Отец Марк появился в сорок пятом, на Крещение. Все истерички, кликуши, блаженные – сразу его стали. Тут и святость, и мудрость, и прозорливость. Но, и это староста особо подчеркнул, самой чистой жизни поп, ни копейки денег в руки не брал, говорил, что ни к чему ему, ни жены, ни детей. Что до этих двух, Гарика и Хмельникова, то староста их признал, оговорившись, что на исповедь к Лапицкому очереди стояли, как за хлебом в Ленинграде.