Книга Кто шепчет в темноте?, страница 118 – Джон Диксон Карр

— В объятия полисмена, – пояснил доктор Фелл. – Может быть, вы помните, что Хэдли не удосужился даже побежать за ним? Хэдли просто открыл окно и дунул в свисток. Мы обо всем договорились по телефону, подготовились как раз на такой случай.

Гарри Брук, он же Стивен Кёртис, сидел в полицейском участке на Камден-Хай-стрит, пока мы с Риго не вернулись из Гемпшира. После чего его привезли обратно на Болсовер-плейс, чтобы Риго официально его опознал. Я предупреждал, дорогой Хаммонд, что для одного из вас троих результат покажется неприятным, и я имел в виду вас. Однако это приводит меня к одной мысли, которую я хочу высказать в заключение.

Доктор Фелл откинулся в кресле. Он взял свою пенковую трубку, остывшую до белой золы, и положил обратно. Явное смущение или нечто похожее заставило его надуть щеки.

— Сэр, – начал он громовым голосом, который ему удалось понизить на тон, – полагаю, вам не стоит слишком сильно переживать за вашу сестру Мэрион. Может, это прозвучит не по-рыцарски, скажу вам, что из этой молодой леди гвозди бы делать. Она ничуть не пострадает от потери Стивена Кёртиса. Но вот Фей Сетон совсем другое дело.

В небольшой комнате наступила тишина. Они слышали, как шумит дождь за окном.

— Теперь я рассказал вам всю ее историю, – продолжал доктор Фелл, – или же почти всю. Больше мне не следует говорить, поскольку остальное не мое дело. И все же эти шесть лет не могли быть для нее легким временем.

Из Шартра ее выгнали. Ее выгнали, угрожая арестом за убийство, даже из Парижа. Я подозреваю, поскольку она не показала своих французских документов Хэдли, что она зарабатывала на жизнь на улице.

Однако в характере этой девушки имеется некое качество – назовите это великодушием, назовите ощущением обреченности, назовите как хотите, – не позволявшее ей высказаться даже в конце и выдать того, кто когда-то был ее другом. Она чувствует, что злая судьба настигла ее и ни за что уже не отпустит. Ей осталось в лучшем случае несколько месяцев жизни. Она лежит теперь в больнице, ей плохо, она подавлена, и нет надежды. Что вы думаете обо всем этом?

Майлз поднялся с места.

— Я иду к ней, – сказал он.

Раздался резкий скрежет по ковру, когда Барбара Морелл отодвинулась от стола вместе со стулом. Глаза Барбары широко распахнулись.

– Майлз, не делайте глупостей!

— Я иду к ней.

После чего все выплеснулось наружу.

— Послушайте, – сказала Барбара, опираясь руками на стол и заговорив негромко, но очень быстро. – Вы в нее не влюблены. Я поняла это, когда вы рассказывали мне о Памеле Хойт и вашем сне. Она в точности как Памела Хойт: нереальный, покрытый пылью образ из старинных книг, мечта, которую вы создали в своем воображении.

Послушайте, Майлз! Именно это и зачаровало вас. Вы идеалист и никогда не были другим. Какой… какой бы безумный план вы ни составили для себя, он может завершиться только катастрофой, и даже раньше, чем она умрет. Майлз, ради всего святого!

Он подошел к стулу, на котором оставил свою шляпу.

Барбара Морелл – такая искренняя, полная сочувствия, советовавшая ему ради его же блага, как это делала Мэрион, – позволила себе возвысить голос почти до крика:

— Майлз, это же глупо! Подумайте о том, что она собой представляет!

— Да мне плевать, – сказал он. – Я иду к ней.

И Майлз Хаммонд еще раз вышел из небольшой столовой в «Белтринге» и торопливо спустился по боковой лестнице, выбегая под дождь.