Книга Кто шепчет в темноте?, страница 47 – Джон Диксон Карр

Если бы Ховард Брук рассказал хоть что-нибудь из этого сразу, я смог бы ему помочь. Но нет, нет, нет! Эта женщина распутна; дело надо замять. Наверное, мне следовало бы догадаться самому, по внешним признакам и по той истории, которую я рассказал вам. Даже ее внешность: рыжие волосы, стройная фигура, голубые глаза – в фольклоре всегда ассоциировалась с вампирами, поскольку все это эротично. Но я, как водится, не вижу того, что находится у меня перед носом. Мне пришлось выяснять все это уже после смерти Ховарда Брука, у толпы крестьян, жаждавших устроить самосуд.

Майлз поднес руку ко лбу и с силой прижал.

— Но вы же не можете всерьез верить в это! Вы же не можете верить в это… в подобное…

— …В подобное существо, – подсказал профессор Риго.

— Давайте скажем, в подобную личность. Вы пытаетесь убедить меня, что Фей Сетон убила Ховарда Брука?

— Это сделал вампир. Потому что вампир его ненавидел.

— Это было обыкновенное убийство, совершенное острым клинком! Никакие сверхъестественные силы не принимали участие!

— Тогда как, – поинтересовался профессор Риго холодно, – убийца подобрался и покинул свою жертву?

Снова повисло долгое молчание.

— Послушайте, друг мой! – воскликнул Майлз. – Я повторю снова: вы же не можете всерьез верить в это! Вы, рассудительный человек, не можете ведь выдвигать в качестве объяснения подобные суеверия…

— Нет, нет, нет! – произнес профессор Риго в три отдельных слова, словно молотком пристукнул, и вдруг щелкнул в воздухе пальцами.

— Что вы имеете в виду под «нет»?

— Я хочу сказать, – пояснил профессор Риго, – что частенько полемизировал со своими учеными коллегами по поводу слова «суеверие». Можете вы оспорить факты, которые я изложил?

— Очевидно, нет.

— Justement! А предположим – я говорю, предположим! – что такие существа, как вампиры, живут рядом с нами, вы согласились бы тогда, что этим объясняются все поступки Фей Сетон за то время, которое она провела в семье Бруков?

— Но послушайте!..

— Я скажу вам, – маленькие глазки профессора блестели от исступленного желания донести свою логику, – я скажу вам: «Вот определенные факты, прошу, объясните их». Факты, факты, факты! Вы отвечаете, что не можете их объяснить, однако мне нельзя – нельзя, нельзя! – нести разную суеверную чушь, потому что мои предположения опрокидывают вашу вселенную и пугают вас. Вероятно, вы правы, говоря это. Может быть, вы ошибетаесь, говоря это. Но выходит, что это я человек рассудительный, а вы – суеверный.

Он крутанулся к доктору Феллу:

— Вы согласны, дорогой доктор?

Доктор Фелл нависал над невысокими белыми стеллажами с книгами, скрестив руки на груди поверх своей длинной клетчатой пелерины и уставившись невидящим взглядом на слабое пламя керосиновой лампы. Его присутствие выдавало лишь негромкое, с присвистом дыхание – время от времени он принимался сопеть, а потом умолкал, как будто пробуждаясь от кратковременной дремы, – да еще широкая черная лента пенсне, которая трепетала, когда вздымалась и опадала его грудь.

Лицо доктора, красное как топка, обыкновенно выражало ту степень сердечности, которая делала его поистине великим утешителем, похожим на старого доброго короля Коля^[11]. Гидеон Фелл, как было известно Майлзу, слыл необычайно добродушным, необычайно искренним, до крайности рассеянным и безалаберным человеком, который своими триумфами был обязан, во всяком случае наполовину, именно этой рассеянности. Но в данный момент его лицо с оттопыренной нижней губой и поникшими разбойничьими усами казалось воплощением свирепости.