Книга Между двух войн, страница 61 – Геннадий Сорокин

Через десять лет депутаты Государственной думы решили приравнять участников событий в НКАО к ветеранам боевых действий, и тут выяснилось, что никто из слушателей доказать свое пребывание в Карабахе не мог. Командировки-то не было! Если не было приказа по школе об откомандировании, то и в НКАО никто не был. Мошенничество с командировочными денежными средствами советскую экономику не спасло, а в памяти побывавших в НКАО слушателей и преподавателей осталось.

Когда Воронов был почти готов к отъезду, трое плечистых слушателей в спортивных костюмах зашли в штаб, где Дворник выдал им сто граммов разбавленного спирта. Парни прополоскали спиртом рот, немного вылили на одежду, чтобы запах спиртного был сильнее. Глотать спирт начальник штаба строжайше запретил.

— Завтра сюда может нагрянуть прокуратура с разборками. Вы должны быть готовыми сдать кровь на наличие алкоголя. Если его не найдут, значит, шпики за забором – лжецы. Они будут утверждать, что вы были пьяными, объективная проверка покажет, что нет.

По команде Сопунова трое «выпивших» парней вышли за ворота пионерского лагеря, свернули к небольшому пригорку, где на камне скучал один из шпиков – неприметный молодой худощавый мужчина в поношенной гражданской одежде.

Чтобы не мудрить, хабаровчане начали с классики:

— Эй, ты! Закурить есть? А че так грубо отвечаешь? Ты че, самый деловой здесь?

Шпик что-то невнятно ответил. Здоровяк Агальцов схватил его за грудки:

— Ты кого козлом назвал? Я из тебя самого сейчас козла сделаю!

Второй шпик, видя, что его товарища сейчас будут бить, бросился ему на помощь. Не дожидаясь окончания конфликта, группа парней вышла проводить в дорогу Биче-Оола с сумкой Воронова в руках. Пока одногруппники похлопывали тувинца по плечу, желали ему приятной дороги, Виктор незаметно проскользнул в штабной УАЗ, лег на сиденье.

В самый разгар заварушки «уазик» выехал за ворота и повернул на трассу. Если за воротами пионерского лагеря наблюдал еще кто-то, то никого, кроме водителя автомобиля и пассажира с характерной восточной внешностью, он бы не увидел.

За двадцать минут до отхода поезда Воронов был на вокзале. За билетом пошел Сватков. Воинское требование на поезд Воронов выписал на его имя. При продаже билетов на поезд документов, удостоверяющих личность, не требовалось, но Виктор решил перестраховаться: вдруг кассир захочет убедиться, тому ли военнослужащему он продает билет? Минуты ожидания до отправления поезда показались Воронову вечностью. На душе у него было паршиво, настроения – никакого. Парни, видя его угнетенное состояние, старались подбодрить товарища грубыми шутками:

— Ворон, прикинь, сейчас получится как в анекдоте: приезжаешь ты из командировки раньше срока, а твоя Леночка уже с другим крутит. Вот комедия будет! Ты, Ворон, чтобы дураком не выглядеть, у какой-нибудь другой чувихи до нашего приезда зависни, тогда свадьбу отменять не придется.

Суета у вагона подсказала, что поезд отправится с минуты на минуту. Воронов наскоро попрощался с друзьями и побежал к проводнику. Не успел он войти в вагон, как состав тронулся, проводник закрыл дверь в тамбуре. Виктор помахал рукой и почувствовал, как к горлу подкатил ком, а на глаза навернулись слезы. Не думал он в такой обстановке покидать НКАО, своих однокурсников и преподавателей. За годы учебы ребята из группы стали ему братьями по крови и духу, готовыми всегда прийти на выручку, и вот он покидает их, сбегает под давлением обстоятельств.