Книга Между двух войн, страница 69 – Геннадий Сорокин

По обычаю, после поступления в школу Дробинко получил кличку – Дробь № 8. Почему именно № 8? Этого, наверное, и сам Дробинко не знал. Случайно данная кличка удивительно точно соответствовала характеру Дробинко. Он, как выпущенная в летящую утку дробь, был быстрым, подвижным, но редко добивался поставленной цели. Дробь был парнем шумным, азартным спорщиком, любителем выпить. Как следовало из рапорта, родственники жены были ему под стать.

Следующим и последним материалом проверки было заявление жены одного из слушателей. Вслед за мужем она переехала из Сибири в Хабаровск, но супруг загулял и ушел жить к другой женщине. Назвав мужа в заявлении «подонком» и «подлецом», обиженная супруга требовала вернуть его в семью.

«С Дробью все понятно, – подумал Воронов. – Что он – баклан^[7], что его жена, что ее родственники. Не может девушка из бакланской семьи быть скромной и выдержанной. Кровь есть кровь! Женишься на дочери – смотри на мать».

Воронов положил папку с материалами проверки на место и почувствовал какую-то недосказанность после ознакомления с материалами.

«Дело не в Дробинко, – понял Воронов. – Помнится, было какое-то происшествие, связанное со Стойко. По нему в декабре проводили проверку, но решили дисциплинарному взысканию не подвергать, так как курс уже одной ногой был в НКАО. Вспомнить бы ключевое слово!»

Особенностью памяти Воронова были ключевые слова, по которым он восстанавливал давно прошедшие события. В разговоре со случайным попутчиком Назимом таким словом была «дудочка», на которой играл азербайджанец. Вспомнив вагонное купе и связанное с ним слово «дудочка», Воронов мог бы довольно точно воспроизвести вечерний разговор и жалобы изгнанника на перестройку и гласность.

Где-то глубоко в подсознании Воронова хранилась информация о происшествии со Стойко, но путь к ней пока был закрыт.

«Ничего! – подбодрил себя Воронов. – Ключевое слово потом само собой всплывет и прояснит картину прошлогодних событий».

Перед уходом Воронов проверил кабинет, выключил свет и ушел спать. За сохранность тумбочки на входе он не опасался: кому на ум придет воровать пустую тумбочку армейского образца? Что с ней делать? В своей комнате в общежитии поставить? Начальник курса заметит лишнюю мебель, отберет и отправит на склад.

Вытянувшись на жесткой кровати, Воронов вернулся к размышлениям об изменнике как об абстрактном человеке, без привязки его к наряду на КПП в Дашбулаге.

«Когда все это началось? – уже в который раз стал припоминать Воронов. – Пожалуй, в феврале 1988 года, после сумгаитских событий. Тогда стали поговаривать, что нас могут отправить нести службу в Баку или Сумгаит, где прокатились армянские погромы. Но это была зима 1988 года! Советская власть была еще крепка, Горбачев уверенно вел народ в светлое будущее. Если бы кто-то в феврале сказал, что Советский Союз может распасться, этого человека сочли бы психом или провокатором.

Летом разговоры про отъезд на Кавказ стихли, а осенью зазвучали с новой силой. В ноябре мы уже четко знали, что в ближайшее время отправимся в Карабах или Баку.

В НКАО у слушателей произошла переоценка идеалов социализма. Оказалось, что равенство в СССР не распространяется на союзные республики.

В начале апреля мы вернулись из НКАО и через два месяца отправились туда во второй раз. Когда бы агенты «Крунк» или бандеровцы смогли завербовать меня? До декабря 1988 года это было невозможно. Я, конечно же, со скепсисом относился ко всей пропагандистской мишуре, но в нерушимость Советской власти верил свято. Карабах все изменил.