Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 118 – Иван Гамаюнов

— Не ожидал, что будет так много пунктов, — признался поэт.

— Я ничего особенного не требую, — возразила Анна Львовна. — И всё, что там указано, это для вашего же блага.

— Ну… на счёт переезда в Тверь меня предупреждали. — Пушкин продолжал внимательно изучать документ. — Так… пристойное поведение — это тоже понятно. А вот это непонятно. Что это ещё за добавления такие?

— Добавления к пункту о пристойном поведении, — невозмутимо пояснила Подвывалова, а поэт начал читать вслух:

— Добавление первое: «Ни в коем случае не посещать женскую баню, даже если пригласят». Добавление второе: «Не появляться в обществе, будучи в прозрачных штанах». — Пушкин покачал головой. — Послушайте, дамы… Да, со мной такое случалось. Но тогда я был очень молод. Сейчас эти добавления излишни.

— Хотите сказать, что стали разумнее? Значит, вам не составит труда всё это соблюдать, — подытожила Рыкова.

Пушкин вздохнул и снова углубился в изучение договора:

— Снова непонятно, — произнёс он.

— Что? — спросила Анна Львовна.

— Здесь написано: «Не носить длинные ногти», — сказал поэт. — Чем мои ногти вам не угодили?

— Они всех пугают.

Пушкин, кажется, вошёл в роль. На его лице отразилась настоящая душевная борьба, как будто он всерьёз раздумывал, спорить с Рыковой или не спорить. В итоге он, не сказав ни слова, опять уставился в лист договора.

— Ещё что-то непонятно? — спросила дама.

— Здесь требование: «Букву „ё“ в сочинениях не использовать».

— Очень важное требование, — сказала Анна Львовна. — Буква «ё» лишь усложняет русскую грамматику. Надеюсь, другие сочинители со временем последуют вашему примеру и тоже откажутся от этой буквы.

— Но в словаре Российской Академии… — начал было Пушкин.

— Да что мне этот словарь! — воскликнула Рыкова. — Он ещё в прошлом веке составлен! Русский язык с тех пор сильно изменился. И вообще, зачем вы препираетесь? Вам эта буква так дорога? Вы из-за неё готовы в Сибирь?

Пушкин определённо вошёл в роль! На его лице снова отразилась настоящая душевная борьба. Наконец он произнёс:

— Условия тяжёлые. А я ведь даже не уверен, что листы, которые могут погубить меня, действительно у вас.

— Подпишите договор, — ответила Рыкова. — И тогда я вам их покажу.

— Нет, сперва покажите, — возразил поэт. — А то, может, вас ввели в заблуждение и отдали вам то, что вышло вовсе не из-под моего пера. — Пушкин покосился на Подвывалову.

— Это точно ваши бумаги, — отчеканила она.

— Покажите, — потребовал Пушкин.

Анна Львовна улыбнулась:

— Я знала, что так будет. И могу показать. Но имейте в виду: когда вы их увидите, у вас уже не будет возможности изменить договор. Я не соглашусь изменить ни строчки. Подпишете как есть.

— Что за странное условие? — удивился поэт.

— А я в письме предупреждала. — Анна Львовна кивнула на Ржевского, стоявшего у дверей и молча слушавшего беседу: — Ведь так, Александр Аполлонович? Предупреждала, чтобы меня не сердили. А меня сейчас сердят своим недоверием. — Она повернулась к Пушкину: — Что выбираете? Можем сейчас обсудить договор, а бумаги покажу после. Либо покажу сейчас, но договор вы изменить не сможете.

Пушкин снова задумался, а затем вдруг кинул лист договора на круглый столик, схватил перо, торчавшее из чернильницы, и резким движением поставил подпись. Таким резким, что даже порвал пером бумагу.