Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 133 – Иван Гамаюнов

— Госпожа Бобрич, извините, но мне надо спросить вас кое о чём.

— Может, чуть позже? — возразила та. — Ведь Анна Львовна произносит тост.

— Я очень быстро.

— Тогда слушаю.

— Вы знаете про некоего Овидия Масона?

— Овидия Назона?

— Вот-вот.

— Да. Мы с Алексеем Михайловичем, — госпожа Бобрич смущённо оглянулась на мужа, — вместе читали его сочинения.

— А «Науку любви»?

Дама бросила на мужа уже не смущённый, а лукавый взгляд:

— И это тоже.

— И как вы полагаете? Там советы не устарели?

— О! Конечно, нет.

Ржевский невольно заметил, что госпожа Бобрич поймала под столом мужнину руку и крепко её пожала.

— Ну, если дама такого мнения, тогда, наверное, книга полезная, — заключил поручик и повернулся к Пете. — Пётр Алексеевич, а что вы от меня-то хотели, если у вас никаких затруднений?

— Поблагодарить хотел, что вы вовремя обратили внимание на…

— Горько! — в очередной раз грянула зала, и Петя вынужден был прервать разговор, чтобы целоваться с Тасенькой.

Меж тем Пушкин потерял всякую осторожность. Расхаживая с гитарой между столами, он пел песни и строил глазки дамам. Во время тостов умолкал, но лишь затем, чтобы ухватить со стола чужой бокал с шампанским, тарталетку с начинкой или ещё что-нибудь.

Очередной участник застолья, так бесцеремонно ограбленный, лишь хлопал глазами, а Пушкин, широко и белозубо улыбаясь, спрашивал:

— Вы позволите? — после чего залпом осушал бокал либо единым духом проглатывал закуску.

Лакеи, конечно, тут же восполняли утрату, поэтому никто не жаловался. К тому же перед началом обеда Тасенька во всеуслышание объявила, что «цыган» — её гость и что он будет всех радовать романсами на стихи Пушкина. Делать замечания гостю новобрачной — значит, портить ей праздник, и это была ещё одна причина, почему Пушкину всё сходило с рук.

Поэт мог бы хоть в чём-то проявить осторожность и не подходить близко к тем людям, которые могли его узнать. Но Пушкин как будто испытывал терпение Фортуны, поэтому подошёл даже к Тасенькиному брату, будто позабыв, что водил с ним знакомство в Петербурге.

Стоило поэту стащить у Петруши с тарелки трюфель, как ограбленный снова завёл старую песню:

— Слушай-ка, приятель, как же ты всё-таки на Пушкина похож. А может, ты — он и есть?

— Когда б я был Пушкин, — ответил поэт, — я бы… — Дальше он заговорил приглушённо, поэтому Ржевский не мог слышать. И всё же расстояние было не очень велико, поэтому поручик разглядел подозрительную улыбку на лице Тасенькиного брата и решил вмешаться.

— Пётр Иванович, оставьте цыгана в покое! — крикнул Ржевский.

— А в чём дело? Мне с ним и поговорить нельзя? — спросил Петруша.

— Цыган здесь не для этого, — резко ответил Ржевский.

— Что ж вы всё бранитесь, Александр Аполлонович! — воскликнул Петруша. — Вот говорят, что вы овеяны бранной славой. Но я начинаю думать, что она не на полях сражений заслужена, а в словесных баталиях. Бранная слава ваша добыта в словесной брани.

Поручик ответил в том же духе:

— Знаете, Пётр Иванович, когда меня поносят, я тоже начинаю думать, что это не меня поносят, а моих обидчиков поносит. Словесный понос у них.

Генерал Ветвисторогов поспешил прекратить эту ссору, как и в прошлый раз:

— Господа, уймитесь! Ваша словесная дуэль на свадьбе совершенно не к месту!