Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 21 – Иван Гамаюнов

Через мгновение он сообразил, что нечаянно погубил свои же планы. Ведь Ржевский обещал Пушкину пробыть на обеде совсем недолго, а затем сказать, что живот прихватило, и откланяться. Друзья собирались вместе навестить цыганский табор. А теперь как? Но идти на попятную было уже нельзя. Да и Тасенька так взволновалась, что ответила вперёд Рыковой, успевшей только рот открыть.

— Конечно, Александр Аполлонович, — затараторила Тасенька. — Если бы господин Пушкин согласился заглянуть к нам, это было бы чудесно. Помните, вы спрашивали, что я желаю в подарок на свадьбу, а я ответила, что ничего не нужно? Но если бы вы устроили мне знакомство с Пушкиным, это был бы такой подарок, что лучшего и желать невозможно. Поэтому если бы…

Наткнувшись на недовольный взгляд Рыковой, Тасенька смутилась и замолчала, а Анна Львовна изрекла:

— Как посажённая мать я должна заметить, что столь бурные восторги для невесты уместны лишь в отношении жениха. А в отношении всех прочих мужчин это неприлично.

Тасенька смутилась ещё больше.

— Но это же Пушкин, — осторожно произнёс Петя.

— Всё равно неприлично, — отрезала Анна Львовна.

— Пушкин — неприлично? — удивился Ржевский. — Может, тогда не надо его сюда везти? А то мало ли… кто-нибудь что-нибудь подумает.

Рыкова снисходительно улыбнулась, и произнесла, будто царица, оказывающая милость:

— Ну отчего же не надо? Надо. Но познакомьте Пушкина сперва со мной, а с нашей Тасенькой — в последнюю очередь. Так лучше для репутации невесты.

— Повинуюсь, — ответил поручик, вставая из-за стола.

* * *

Всю дорогу до гостиницы Ржевский решал, как объяснить Пушкину внезапную перемену в планах. Хотели в табор, а вместо этого придётся сидеть на обеде в приличном обществе и вести скучные светские разговоры. Пушкин, конечно, не будет рад. Он такими визитами ещё в Москве пресытился.

«А может, ещё успеем в табор? — думал поручик. — Посидим полчаса, скажем, что живот прихватило. Да, у обоих одновременно. Разве не бывает? В общем, откланяемся, и из дома Мещерских рванём сразу в табор».

Ржевский уже шагал по гостиничному коридору, когда решил, что предложит Пушкину этот новый план. Вот и дверь номера, где остановился друг. Однако стоило войти, как первые слова заготовленной речи застряли у поручика в горле.

В номере царил разгром, как если бы там провели обыск, ничего не нашли и провели ещё один. Ящики секретера были выдвинуты, а также все ящики комода и шкафа. Раскрыты были и дорожные чемоданы. Содержимое валялось на полу, на кровати, на подоконниках, на каминной полке — словом, везде, а посреди этого хаоса в кресле сидел Пушкин, схватившись за голову.

У ног поэта на ковре лежала красавица-бутылка рейнского, совершенно опустошённая, а позади кресла стоял высокий пожилой слуга с гладко выбритыми щеками — Никита, всегда сопровождавший Пушкина в поездках. Очевидно, Никита уже не в первый раз повторял:

— Зачем так убиваться, Александр Сергеич? Может, ещё найдутся.

Пушкин, услышав звук открывающейся двери, медленно поднял взгляд.

— Что случилось? — спросил Ржевский.

— Я погиб, — ответил поэт, продолжая держаться за голову.

— А отчего погиб-то?

— Они пропали.

— Кто «они»? — не понял поручик.

— Не кто, а что, — пояснил Пушкин, уронив руки на колени. — Черновики.