Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 44 – Иван Гамаюнов

— Да вот увидишь, что она тебя примет, — настаивал поручик. — Я буду не я, если откажется принять. В конце концов, мы ведь можем к её мужу пойти. Расскажем, как его жена по гостиницам шляется и рукописи ворует.

— А если он решит, что всё — клевета, и выставит нас вон?

— Да не сомневайся ты! — подбодрил друга Ржевский. — Все беды от сомнений! Делай, а уж там по обстоятельствам сообразишь. Нахрап, нахальство и находчивость — вот что сейчас нужно! И не ты ли говорил Таисии Ивановне, что всё будет хорошо?

— Я хотел её успокоить, — ответил поэт. — По правде говоря, в ту минуту я не задумывался, как может обернуться дело. А теперь задумался и вижу много препятствий.

Тем временем коляска въехала в тёмный переулок, который стал ещё темнее с тех пор, как Ржевский и Пушкин выискивали здесь тропинку среди грязи.

Ванька остановился напротив уже знакомого одноэтажного дома, напоминавшего растянутую крестьянскую избу. Во всех окнах горел свет, так что можно было не опасаться, что поздний визит разбудит хозяев.

И всё же Пушкин, выбравшись из коляски на сухую тропинку, тянувшуюся вдоль фасада, замер в нерешительности.

— Ты чего? — спросил Ржевский. — Вон же сбоку крылечко. Постучись в дверь и уверенным тоном скажи, что тебе надо видеть хозяйку дома по важному и срочному делу. Затем вручи карточку и более ничего не говори. Делов-то!

— Ну что ж, попробуем, — сказал поэт и, напустив на себя решительный вид, постучал.

Дверь открыл какой-то мужик. Из тех, которые могут одновременно исполнять должность и лакея, и истопника, и дворника, и сторожа.

— Чего стучите, барин? Время позднее, — сурово произнёс он.

Пушкин, стараясь сохранять решительность, ответил:

— Мне надо видеть хозяйку этого дома. По неотложному делу. — Он протянул мужику карточку. — Вот здесь написано, кто я. Передай хозяйке. Я жду.

Мужик взял карточку, пожал плечами и закрыл дверь. В освещённых окнах, через белую дымку штор, Ржевскому стали видны движущиеся силуэты. Очевидно, в доме что-то происходило, однако никто не спешил оказать Пушкину радушный приём.

Поручик, взглянув на друга, всё так же стоявшего у крылечка, повторил своё недавнее пророчество:

— Я буду не я, если Адель Хватова откажется тебя принять.

Прошло ещё несколько минут. За дверью дома послышалось какое-то движение, а затем всё тот же мужик выглянул на улицу и вернул Пушкину карточку, произнеся нарочито официальным тоном:

— Хозяйка велела ответить: не имеем чести вас знать, поэтому принять никак не возможно.

Слуга помедлил, а затем более приветливо добавил:

— Вы домом-то не ошиблись, барин?

— Даже не знаю, — пробормотал Пушкин.

Дверь сразу закрылась, а поэт подошёл к коляске, задумчиво уселся рядом с Ржевским и с горькой иронией заметил.

— Похоже, что ты — это не ты. Как же теперь быть?

Ржевский молча почесал в затылке. Поручик никак не предполагал, что стратегия из трёх «нах» — нахрап, нахальство и находчивость — себя не оправдает.

«Фортунушка, — мысленно обратился Ржевский к богине судьбы. — Что же ты не хочешь помочь? Ты же всегда меня выручала, когда дело не касалось карт. А теперь? Неужели Сашка Пушкин у тебя в немилости? Или в немилость впал я? Или мы оба?»

Упрёки, обращённые к Фортуне, были несправедливы, ведь стоило поручику обратиться к богине, как колесо судьбы пришло в движение. Входная дверь дома Хватовых чуть слышно скрипнула, и на крылечке появилась женская фигура в сером платье.