Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 67 – Иван Гамаюнов

Ржевский почесал в затылке.

— Но вы сказали, что у вас дружный клуб.

— Конечно, — кивнула Хватова. — Поэтому никогда не случается, чтобы кто-то кого-то не похвалил больше двух раз подряд. У нас даже есть дама, которая считает своим долгом хранить мир в клубе. Госпожа Голубева. Она — секретарь нашего клуба и умудряется вести учёт, кто кого забыл похвалить. Если кто-то кого-то не похвалит два раза, она предупреждает всех причастных лиц, в том числе госпожу Рыкову, что мир в клубе под угрозой.

— Ничего себе цензура! — Поручик аж присвистнул.

— Это не цензура, — возразила собеседница. — Это для общего блага. Ведь отсутствие похвалы редко бывает по умыслу. Чаще всего причина — личные неприятности. Из-за них возникает рассеянность. Поэтому госпожа Рыкова с пониманием относится к таким вещам. Она помогла в устройстве личных дел многим дамам из клуба.

— Выходит, почти все дамы-поэтессы ей чем-то обязаны?

— Наверное. Но разве это плохо?

— А вы? — спросил Ржевский. — Вы чем-то обязаны госпоже Рыковой?

— Она приняла меня в клуб.

— А ведь он только для дворянского сословия, да?

— Да, — ответила Хватова. — Меня могли не принять, ведь я дворянка только по мужу, не по рождению. Однако госпожа Рыкова оказалась снисходительна.

— А есть дамы, которых госпожа Рыкова отличает особо? Или перед ней все равны?

— Обычно это зависит от того, как долго дама состоит в клубе. Чем дольше состоит, тем теснее дружба с госпожой Рыковой.

— А Подвывалова давно состоит в клубе?

— Не очень. На год дольше, чем я.

— Значит, к Рыковой она не слишком приближена?

— Полагаю, что не слишком.

— Это хорошо, — сказал Ржевский.

Меж тем его собеседница заторопилась домой.

— Мы с вами уже около четверти часа разговариваем. Меня могут хватиться.

— Ладно, идите, — согласился поручик и добавил полушутя: — Не будем испытывать терпение вашего Панкрата.

Однако Хватова этот тон не поддержала и ответила серьёзно:

— Панкрат Терентьевич наелся пирогов и спит в кресле. Меня может хватиться свекровь.

Опасения оказались не напрасны. Стоило Хватовой выпорхнуть из коляски и приоткрыть входную дверь дома, как послышался старческий голос:

— Аделюшка, это ты? Куда пропала-то?

— На крыльце стояла. Дышала свежим воздухом, — ответила Хватова. — Душно что-то.

С тех пор, как Анна Львовна Рыкова возглавила тверской поэтический клуб, все собрания проходили у неё дома, а жила она хоть и не в центре города, но в приличном месте — в Затверецкой части.

Эта часть, отделённая от центра рекой Волгой, выглядела весьма благообразно — особенно издали. Если встать на набережной возле губернаторского дворца и взглянуть на Затверечье, расположенное на другом берегу, взору открывался монастырь и три приходские церкви, стоявшие вдоль Волги.

В ноябре, когда на прибрежных деревьях и кустах уже не оставалось листьев, белые стены были особенно хорошо видны и отражались в водной глади. «Как будто девки в белых рубахах купаться идут», — подумал поручик и тряхнул головой, отгоняя наваждение. А ещё он подумал, что Хватова опять упрекнула бы: «Вы — приземлённый человек! Здесь церкви с белыми стенами, которые должны напоминать о чистоте, а у вас — девки идут купаться». Но, с другой стороны, разве чистота с купанием не связана?