Книга Поручик Ржевский и дама с солонкой, страница 107 – Иван Гамаюнов

Конечно, он не хотел этого показать, но дама как будто что-то почувствовала.

— Что с тобой? – спросила она.

— Ничего, – нарочито улыбнулся Ржевский. – Просто я чертовски замёрз.

* * *

Какой же русский не робеет перед полицией! Его широкой душе, любящей закружиться, разгуляться, сказать иногда «чёрт побери всё!», рано или поздно приходится столкнуться с грозной силой порядка, и встреча эта оставляет по себе такую память, что в другой раз кружишься и гуляешь с оглядкой. А даже если не случилась ещё та особенная встреча, то всё равно – слухами земля полнится, так что сама фигура стоящего в отдалении полицейского вызывает беспокойство.

Иные виды представителей власти редко вызывают внутренний трепет, но полиция заставляет трепетать всегда! И только тот, кто находится выше либо равен тому или иному полицейскому чину, чувствует себя свободно.

Как бы ни пытался полицейский проявлять дружелюбие, любезность и обходительность, русский чувствует при разговоре некую скованность, будто невидимыми кандалами, от которых никак не избавиться. А ежели русский говорит, что даже перед таким представителем власти не робеет, то он либо дурак, либо врёт бессовестно, как торговка в базарный день. А если не врёт, то надо копнуть родословную. И выяснится, что есть в этом русском французская кровь или польская, или другая бунтарская. (А может оказаться и немецкая, ведь немец не боится полиции лишь потому, что смотрит на неё с обожанием, как на воплощение порядка.)

Чистый русский, обладающий хоть малой толикой ума, всегда перед полицией робеет. Как бы ни был он храбр и отважен, при виде полицейских что-то с ним делается, и сам он не вполне понимает, что именно. Будь он хоть газетчик или известный литератор (а эта братия всегда отличалась особенной лихостью и презрением к чинам), всё равно движения его оказываются скованными, и сердце холодеет.

Даже если русский – человек порядочный, и никаких грешков за ним не водится, он всё равно чувствует себя перед полицейским, будто перед строгим взором архангела, держащего карающий меч. Кажется русскому, что вся его жизнь в руках этого существа.

Эх, отчего же ты, русский человек, не можешь подобно французу или поляку с презрением смотреть на любое проявление власти над тобой? Дай ответ. Не даёт ответа. Молчит. Опасается.

Лишь со временем, если завяжется у русского дружба с таким архангелом, то есть станут они равными, исчезнет робость и скованность, но никак не сразу.

Вот почему поручик Ржевский в кабинете начальника тверской полиции чувствовал себя скованно и в разговоры не встревал – только слушал. Помнится, он и с Тайницким поначалу чувствовал себя стеснённым, а ведь Тайницкий, хоть и служил в Министерстве внутренних дел, к полиции не имел прямого отношения. Потребовалась не одна встреча и не один разговор по душам прежде, чем к Ржевскому в обращении с этим чиновником вернулась естественная, природная наглость. А теперь – целый кабинет, полный полицейских чинов: начальник полиции, частные приставы, квартальные надзиратели!

Возможно, на совете генералов поручик ощущал бы себя свободнее, но об этом с уверенностью судить не мог. На совете генералов Ржевский никогда не был. Не приглашали.

И всё же нынешнее собрание было весьма похоже на совет генералов. Два десятка человек в зелёных мундирах и белых штанах столпились вокруг стола, где был разостлан наскоро нарисованный план губернаторского дворца, словно карта для будущей баталии.