Книга Мертвое зерно, страница 23 – Игорь Томин

— Я обычно открываю клуб минут за тридцать до сеанса, – негромко рассказывал Орлов. – Название фильма мне накануне даёт парторг в конторе. У меня дома тушь, перья. Пишу афиши. Потом развожу вишнёвую смолу, клей получается густой, тягучий. Намажу, сложу так, чтобы клей внутри остался, и иду с афишами по деревне. Щитов у нас три. У конторы. У магазина. И у клуба.

Он сел на край стула, подтянул к себе ногу, глянул на ботинок, словно проверил шнурки, и продолжил:

— К вечеру народ подтягивается. Больше молодёжь. Перед сеансом на крыльце шумят, курят, толкаются. Я иногда на них прикрикну, если уж слишком разгуляются. Нет, меня не боятся, но уважают. Не обижают. Все свои. Даже Петька-Медведь. Большой, рослый. Говорит с трудом, по одному слову выталкивает. Глаза у него красные, как у быка. Вид суровый, а внутри – ребёнок. Радиолюбитель. Что-то там паяет у себя. Ко мне приходит часто. «Здорово, Кириллыч! Дай припой!» Я ему показываю, как можно паять без припоя. Он слушает, кивает.

Илья слушал, не перебивая вопросами.

— Рассаживаются, кто куда успел, – продолжал Орлов. – Я сам ближе к колонке сажусь. Плохо слышу. Если жарко – окна открою. Сразу мальцы лезут на подоконник. Я делаю вид, что не вижу. После фильма Сашка перематывает плёнки. Я достаю из шкафа баян. И понеслось. Девчонки пляшут. Каблуками так стучат по доскам, что пыль дыбом встаёт. И частушки. У нас без них никак.

Он помолчал, снял кепку, зачесал большой чуб назад, снова надел.

— В тот вечер Сашка таким же был, как всегда. По залу прошёлся, собрал деньги, улыбнулся мне, свет выключил. На часы глядел часто. Может, спешил. Со мной после не посидел, не обсудил, кто в кино кого перехитрил, как обычно бывало. Кассы на багажник – и помчался в темноту. А я посижу немного, посмотрю, как девки танцуют, пока засыпать не начну. Тогда баян в шкаф и гашу свет. Все свистят, возмущаются, но закрывать пора. И всё.

— Вы закрываете клуб? – спросил Илья.

— Ну а кто? Ключ у меня. Замок навесной. До утра никто не зайдёт.

Илья поблагодарил, они встали. На выходе завклубом ещё раз оглядел стулья, словно пересчитывал. Плечи узкие, тень короткая. Он пожелал удачи и вернулся к себе, в пустую осиротевшую комнату, в которой теперь долго не будут крутить фильмы и танцевать девушки, выбивая каблуками пыль из досок.

Илья вышел на крыльцо. Туман уже собирался на лугу у реки. Издалека доносился нарастающий гул: гнали скот. Поднималась пыль, звенели вёдра. Женщины стояли у своих калиток, держали в пальцах ломтики хлеба. Звали своих по именам. Коровы отзывались протяжным мычанием. Топот приближался, дрожала земля. Потом постепенно становилось тише. Со скрипом закрывались распахнутые ворота, двери сараев. Где-то в глубине дворов зазвенели о вёдра тугие струи молока. Слышно было, как с поля вернулся запоздавший велосипедист, как кто-то на соседней улице хлопнул ладонью по двери, проверяя, закрыта ли… И всё вдруг стихло.

Илья стоял, прислонившись к перилам, вдыхал удивительные запахи деревни. Небо в стороне моста плавно меняло тон, розовые блики таяли, надвигалась лазурная синева.

Кто-то коснулся его локтя. Он повернулся. Перед ним стояла девушка в белом платье и косынке. Лицо открытое, глаза лукавые, весёлые.

— А чего вы тут один скучаете? – сказала она. – Приходите на Могильник за мостом. Это холм такой. Там костёр будет. Вам понравится.