Книга Кровавый вечер у продюсера, страница 42 – Николай Леонов, Алексей Макеев

— Это наш. Нашей семьи, — ответила за брата Мая, подчеркивая каждое слово. — Потому что именно с легкой руки нашей матери, Анны Шмуклер, уже не только номенклатурные, но и богемные дамочки расхаживали по «Gold bar» с бокалом «Dom Perignon Vintage» или «Veuve Clicquo», присматривая резную мебель, латунные люстры, серебряную посуду, костяные статуэтки, географические карты, бронзовые подсвечники, картины в рамах, отрезы винтажных тканей и, конечно, шедевры ювелирного искусства.

— Анна Яновна Шмуклер, — выпятив грудь, вторила ей сестра, — создала в бутике «Gold bar» удивительную атмосферу — как бы ни к чему не обязывающий, иногда нервический, светский small talk, разговоры, сплетни в духе «кто с кем?».

— В их чаду, смешанном с дымом дорогих сигар, сынок, твои предки протиснулись в высший свет Москвы, — подытожил Карин.

— Протащив с собой одну рыбу-прилипалу, — фыркнула Мара.

— Всего одну? — парировал Карин. Антигона хищно сощурилась. — Хотя должен же быть от акул хоть какой-то прок.

Увлеченные их перепалкой гости не заметили, что Гузенко стоит у панорамного окна, за которым на его розы льют свой свет фонари.

— Что ж! Кажется, теперь история спасения и возвышения нашей семьи, — он метнул короткий взгляд в зятя, острый, как нож, — стала всеобщим достоянием. И мы сообща, — сестры дружно кивнули, — убедили Марию, что ей придется главным образом сыграть не красоту, а витальный характер, само воплощение силы духа и готовность бросить вызов самой жизни, дабы сохранить свой род и дитя. Наш фильм не о хрупкой женственности, а, напротив, гимн ее силе.

— Я прониклась, и образ стал понятнее. Спасибо, — искренне улыбнулась Мария. — Моих страхов больше нет.

— Вот и славно! — Гузенко одним глотком осушил бокал. — Что касается общей задачи картины, — он обвел глазами присутствующих, — мы рассказываем зрителю о спасении не конкретной девушки Ривы, а всего ее рода. Почему когда в эпилоге она, уже сухая старушка, сидит в кафе «Moscow» за пластиковым столиком, покрытым скатертью с оборками в цветах российского триколора, и любуется океаном под спор стариков, играющих в домино на бетонной скамейке, телефонную болтовню богачки из Коннектикута о том, какую севрюгу и лососинную икру она везет домой, и рассказ блондинки чернокожему спутнику, что за красный суп они едят, Брайтон-Бич и Нью-Йорк словно растворяются. И вместо Маленькой Одессы перед ее глазами, как Атлантида, встает большой портовый город. С театром оперы и балета, который дышит воздухом барокко, ренессанса и рококо, Дерибасовской улицей, Приморским бульваром, Соборной площадью, Потемкинской лестницей, Воронцовской колоннадой, Городским садом. И другими людьми.

— Но в сценарии этого нет!.. — с закипающим гневом в голосе начала Ножкина. — В финальных кадрах, которые написала я, Рива стоит на палубе корабля. Она устало, но безмятежно смотрит на бескрайний Атлантический океан, воды которого символизируют беспокойное жизненное море и несут ее, как шекспировскую Виолу, к берегу новой жизни!

— Так вот кто, оказывается, написал «Двенадцатую ночь»! — наигранно захлопала в ладоши Ника. — С каким человеком мы сидим! Мило.

Ножкина буквально испепелила ее взглядом, полным разъедающего презрения.

— А у нас «Влюбленный Шекспир»? — делано удивился продюсер. Его широкие, седоватые брови карикатурно взмыли вверх, к морщинистому лбу. — Мы соревнуемся с самим Харви Вайнштейном и ваяем ремейк по горячим следам?