Книга Кровавый вечер у продюсера, страница 43 – Николай Леонов, Алексей Макеев

Кожа сценариста покрылась красными пятнами. Узкие ладони непроизвольно коснулись прежде бескровных щек. Вера Ножкина во всех смыслах теряла хладнокровие, отчаянно пытаясь унять поднявшийся в теле жар. Ее буквально лихорадило оттого, что Гузенко не просто высмеял ее на глазах коллег, в том числе голливудской звезды Джоша Коэна, но еще и вступил в тандем с ее заклятым врагом.

«Художника и правда может обидеть каждый, — подумал Гуров. — Жизнь наверняка покажет, на что способен доведенный до такого унижения человек…»

— Другой финал все же не… — вновь попыталась протестовать Ножкина.

— Ты не Марк Норман и не Том Стоппард, детка. — Словно решив растоптать ее окончательно, насмешливо и внятно проговорил Гузенко. — Напиши сначала «Остров Головорезов» с «Авиатором» или «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» с «Бразилией». А потом уже замахивайся на Вильяма, понимаете ли, нашего Шекспира.

Ножкина сцепила зубы, как готовый заплакать трехлетний малыш с бруксизмом. Марии, Даниэлю и Кристине явно было ее жаль. Остальные, включая циничного Карина, смутились. Даже Ника, казалось, теперь считала, что все зашло далеко.

Гузенко сделал знак официанту освежить свой бокал:

— Если у кого-то еще есть вопросы относительно изменений в финале «Легкого дыхания», он может их высказать. Вера?

Так мог говорить только строгий учитель с любимой отличницей, непростительно забывшей на глазах у других о дистанции с ним.

Ножкина медленно кивнула, горько закусив губу. Гурову вспомнилась сцена объявления о помолвке Вероники и Марка в «Летят журавли». Прекрасное лицо Татьяны Самойловой в ней отражало такую же глубокую муку.

Сыщику показалось странным, как все же похож сценарий культовой советской киноповести Михаила Калатозова на придуманный Буниным сюжет. Вероника — та же Оля Мещерская, не нашедшая в себе смелости использовать другого человека, чтобы расстаться с жизнью. Эвакуация, эшелоны раненых, работа медсестрой не дали ей и шанса на такую роскошь. Оказывается, война лишает не только счастья, но и права на жест отчаяния.

От этих мыслей его отвлек деловитый голос Коэна:

— У меня есть вопросы. Правильно я понимаю, что у нас будет больше натурных съемок в Одессе? Ведь мы должны показать места и людей, которые героиня вспоминает в конце картины?

— Нет, — отрезал продюсер. — В конце фильма мы покажем документальное видео, снятое членами айнзацгруппен в Слободке.

— Оказывается, — Гурин одарил ободряющим взглядом Веру, — мы спорим не с Вайнштейном, а с самим Тарковским и финалом «Иванова детства»?

— Да, Ваня! Можешь благополучно забыть о приглашении на роль Шпаликова, — злорадно улыбнулся Гузенко.

Присутствующие немного натужно засмеялись. Было очевидно, что попытка Гурина защитить подругу вызвала снисхождение у продюсера.

— То есть сохранилась подлинная запись, сделанная нацистами в лагере, где погибли ваши близкие? — не терял сосредоточенности на предстоящей работе Коэн. — Они есть на пленке?

Мая и Мара замерли в ожидании ответа брата.

— Зрите в корень, Джош! — на одном дыхании произнес Гузенко. — За два дня до смерти Гольдарбы, о судьбе которых многие годы безуспешно пыталась узнать бабушка Ханна, мелькнули на пленке, сохранившейся в недавно распроданных с онлайн-аукциона архивах. Некто, пожелавший остаться неизвестным, — гости переглянулись, — выставил на торги любительскую запись, сделанную по приказу румынских солдат. «Герои» этой ужасной картины дрожат от болезней и голода на построении, едят баланду в барачной столовой, идут нестройными рядами в газовые печи под лай собак и выкрики конвоиров.