Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 110 – Миринэ Ли

— Мук Ми Ран. Странное имя, скажи? Мук — не самая распространенная фамилия в Южной Корее, да и Ми Ран — слишком современное имя для старушки почти столетнего возраста. — Она перевернула папку и придвинула прямо мне под нос. — Мне нельзя это показывать никому, кроме медицинского персонала, но ради тебя я нарушу правило, — добавила она, немного поколебавшись.

Передо мной лежала медкарта, исписанная нечитаемым почерком врача. На меня тут же навалились раздражение и усталость. На моем самочувствии начал сказываться душный парфюм Ха Ам наряду с повышенной влажностью в кабинете. Я спросила, что все это значит.

Директор Ха Ам молча перелистнула страницу. Я увидела с десяток крошечных черно-белых снимков — МРТ головы.

— У бабушки Мук опухоль мозга. Неоперабельная. Размером с теннисный мяч… — Ха Ам замолчала.

Я не знала, что сказать, хотя сидела с открытым ртом.

— Бабушка Мук всегда была особенной. В хорошем настроении любит поговорить, как ты уже сама знаешь. И за словом в карман не лезет. Многим она кажется интересной и милой. Другим — грубой и самодовольной. Она часто поправляет ошибки в речи несимпатичных ей работников, просто чтобы подействовать на нервы. — Ха Ам усмехнулась.

А я хотя бы поняла причину неприкрытой враждебности Ток Ко к госпоже Мук. Ха Ам снова приняла печальный вид и продолжила:

— Но вот ее лицо — то, как иногда его выражение сменяется за секунду, будто его срывают с лица, да? Или привычка вдруг уставиться в пустоту посреди разговора. Это уже что-то новенькое. Мы считаем, это опухоль.

Мои ладони взмокли от пота.

— Мы поселили ее с бабушкой Сон отчасти потому, что они ладят. С Мук бабушка Сон намного спокойнее, чем с любой другой пациенткой. Но главная причина — у них обеих пика.

Пика. Я словно поняла, что это значит, еще до того, как услышала объяснение.

— Они обе едят несъедобное, особенно вредное. Бабушка Сон славится тем, что то и дело пытается есть свои фекалии, а бабушка Мук — ну, она ест землю, — прошептала Ха Ам. «Земля». Директор произнесла это с таким стыдом, будто речь шла о непристойном поведении. Лицо у Ха Ам было красным, как помидор. — В начале прошлого года Ток Ко поймала бабушку Мук за тем, что та набивала рот почвой в саду космей. Ей на неделю запретили прогулки. На следующей неделе мы заметили, как она ворует землю из горшка с рождественским кактусом в вестибюле.

Я ничего не понимала. Земля — это последнее, что у меня ассоциировалось с такой остроумной и надменной госпожой Мук. Представить ее на коленях, пихающей в рот землю горстями, было так же трудно, как представить директора Ха Ам в монашеской рясе.

Моя начальница придвинула оранжевую папку к себе и перелистнула еще пару страниц. Вернула мне. Массируя виски, попросила взглянуть на фотографию.

Я не сразу поняла, что вижу.

Текстура перебродившего теста, беспорядочно перемешанного и раскатанного.

Я присмотрелась. И тогда увидела длинные кривые шрамы, поверх которых, как перекошенные занавески, свисала огрубевшая дряблая человеческая кожа: словно на животе огромные жабры.

У меня закружилась голова.

— Доктор Ко сообщил мне после первого ультразвука, что у бабушки Мук нет матки, — сказала Ха Ам. Ее пальцы на висках двигались все отчаяннее. Она выглядела грустной и сердитой. — Он сказал, что шрамы очень старые. Сказал, что ни один врач в своем уме уже не проводит гистероэктомию таким варварским методом. Видимо, это случилось в ее молодости. Она не могла выносить ребенка, бедняжка. Она сама и написала в анкете при поступлении, что у нее нет детей.