Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 16 – Миринэ Ли

Ничего удивительного, что у нас с мамой был богатый словарный запас. Как иначе — без этого не опишешь все нюансы в нашем мире, все разные цвета, вкусы, запахи и чувства. И к двенадцати я знала уже раза в три больше слов, чем отец: когда он мог сказать только, что хочет есть, я хотела заморить червячка, голодала, изнемогала. Ему не нравилось, что девочка говорит слишком заумно. Каждый раз, услышав незнакомое его уху слово, он с силой давал пощечину маме, и на ее лице расцветал синяк цвета фуксии.

Мама была совершенной женщиной: умной, красивой, изысканной и любящей. Но ей приходилось тяжело расплачиваться за свой единственный крошечный изъян: избыток сочувствия. Я думала, что поэтому она и осталась в браке с узколобым увальнем вроде отца: это все из-за чон — извращенного чувства привязанности, непрошеной жалости. Она была родом из зажиточной семьи. Ее отец был прославленным врачом восточной медицины в Сеуле, и это у него она научилась читать и писать, наслаждаться литературой и гастрономией, подбирать нужные травы для тысяч разных хворей. Но японская оккупация перевернула все с ног на голову: отца обвинили в участии в корейском сопротивлении, и японцы лишили его всего, что он имел. Испугавшись, что потеряет и дочь, он выдал ее за сына крестьянина на севере, подальше от Сеула. Родителей она больше не видела — оба сгинули в тюрьме. А скоро она родила меня.

Жили мы в Хёгури — маленькой крестьянской деревушке близ северных окраин Пхеньяна. Хёгури нисколько не походила на центр Сеула, где мама посещала библиотеки и театры, но она умела во всем находить хорошее. В сезоны тунца или китов отец уходил в море на целые месяцы, и такие периоды безотцовщины — самое счастливое время в моем детстве. Мы с мамой каждый день ходили в Святейшее Сердце^[7] — сиротский приют и спичечную фабрику на границе Пхеньяна и Пхёнан-Нам- до. Святейшее Сердце было одним из первых современных зданий на севере. И в нашем плоском поселении из домиков, крытых соломой, та трехэтажная бетонная крепость внушительно высилась надо всем, угловатая и пепельно-серая. Приют основали канадские миссионеры, и мама промышляла у них мелкой работой или уборкой. Но не деньги были главным: там мы с мамой, вместе с сиротами и рабочими, брали уроки английского. Учил нас пастор Арно Пелтье, канадский миссионер родом из Квебека, бегло говоривший по-французски и по-корейски. Когда я увидела его впервые, у меня на несколько секунд перехватило дыхание: это был первый человек с Запада, кого я встретила, первый, чьи глаза не были темно-карими, а волосы — прямыми и черными. На его голове пылало пламя, сворачиваясь в кудри от алого жара. Пастор называл себя кучеряво-рыжим. Несмотря на такой жуткий внешний вид, я полюбила его почти сразу. Он обожал путешествовать и был ходячей энциклопедией, без конца рассказывал что-нибудь о другой стороне глобуса. Я обожала истории из Ветхого Завета, особенно о Ноевом ковчеге и Самсоне, и почти все от Шекспира — его я считала отменным рассказчиком, умевшим сдобрить свои драмы смертью, любовью и коварством, как в «Ромео и Джульетте» или «Отелло». Вот так в обществе чужеземца, носившего костер на голове, в той мрачной башне из серого цемента мы с мамой объехали весь мир.

Кое-кто в деревне нас поносил — якобы, изучая чужой язык, мы продаем души заморским дьяволам. Мама говорила мне не обращать внимания. Говорила, люди не понимают важность языков.