Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 17 – Миринэ Ли

— Слова, милая, это не просто слова. Это намного больше, чем способ объясниться. Сами слова могут влиять на то, как ты мыслишь, а с ними ты можешь влиять на то, как мыслят другие. Слова никогда не действуют в одностороннем порядке.

Хотя я плохо понимала, о чем она говорит, все равно горячо кивала, раздуваясь от гордости. Мамы умнее, чем моя, на свете и быть не могло.

— Представь, милая, что это незаметное оружие. Почему, по-твоему, папе так больно, когда ты говоришь слова, которых он не знает? Теперь понимаешь?

Я кивала, хоть меня и задело слово «больно». Какая ирония: отцу больно, хотя это он только и делает, что наказывает маму? Но спорить не хотелось, поэтому я помалкивала. И дальше ходила на уроки английского: не потому, что считала их важным оружием, а просто потому, что мне нравилось.

Только она одна на всем свете говорила, что есть землю — нормально. Она говорила, у всех свои вкусы, и у кое-кого появляются и необычные.

— Но «необычный» не значит «плохой», дорогая, — добавляла мама, и ее глаза сияли, как два полумесяца.

Я спросила, что еще странного едят люди.

— Пастор Пелтье рассказывал, что во Франции деликатесом считаются улитки! — И мама поморщилась, как ребенок, перед которым ставят тарелку вареной капусты.

— Какая гадость! — прошептала я, прикрывая рот обеими руками и представляя, как эта поблескивающая живая слюна заползает ко мне в живот. Потом захихикала от облегчения, больше не чувствуя себя такой уж странной.

Мама хихикала со мной, потом сказала, что есть землю можно, если это не вредит здоровью, и в конце концов я из этого вырасту — как выросла из детской одежды и капризов.

Но отец был не согласен. У него ко всему был свой подход. И он никогда не нуждался в чужом одобрении.

Ту идею отцу подкинул проклятый портовый грузчик — такой же неотесанный и тупоголовый чернорабочий, как отец. Совершенно мне незнакомый, даже в глаза меня ни разу не видевший.

Отец познакомился с этим дураком, когда его корабль стоял в Пусане, — наверняка они вместе обходили портовые бары и бордели. Оказалось, младшая сестра того грузчика тоже ела землю. Он рассказывал, что начала она с малого в детстве, но со временем уже не могла от этого отказаться и ела горстями каждый день. Дальше — хуже: она стала есть другие странные вещи, например паутину, личинок цикад и даже собственные фекалии, загоняя себя в безумие все больше и больше, после чего потеряла интерес к человеческой одежде и даже к человеческой речи.

Грузчик поведал отцу о средстве, которое сам для своей сестры позволить не смог.

Гут — экзорцизм, обряд, совершаемый шаманом.

Нам с мамой отец ничего не сказал. Мы узнали о его планах, только когда пришел шаман в блестящем шелковом одеянии в ослепительную полоску — красную, желтую и синюю. Отец связал меня заранее, зная, что я могу сбежать в лес, если узнаю, чему меня подвергнут.

Меня швырнули посреди двора, связанную, как курицу перед тем, как бросить в суп, в круг из десятков горожан, чьи глаза поблескивали от возбуждения в предвкушении зрелища. Я увидела среди них отца — с лицом бесстрастным, неживым, как деревянная нога. Он удерживал маму, заломив ей руки за спину, а она корчилась в его хватке и безмолвно плакала.

Безжалостное полуденное солнце пекло голову, я насквозь пропотела. Трое помощников шамана начали читать нараспев, их голоса воспарили, пронзительные и тяжелые, словно причитания на похоронах; оглушительная какофония гонга, барабана и ивовой флейты рвали мои барабанные перепонки.