Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 33 – Миринэ Ли

Ми Чжа начала всхлипывать, задыхаясь. В молчании мы впитывали часть их тоски и хоронили в яме у себя внутри. Чжа Ён, лежа рядом с Ми Чжа, крепко прижала ее к своей большой груди. Потом нашарила припрятанный в кармане кусочек карамели и ласково вложила в ладошку служанки.

Мы с Ён Маль были очень похожи. Обе смышленые и упрямые, как говорили остальные. Старались не плакать перед нашими похитителями утешения. Даже внешне мы были как две капли воды: того же роста и веса, с высокими скулами и слегка квадратными подбородками, чем и привлекали, и отторгали мужчин. «Вас легко можно принять за сестер», — однажды не удержался и сказал Дзёба-сан, всего с пары шагов спутав меня с Анзу. Общей была и наша страсть к историям.

Но в отличие от Ён Маль, которая держалась за истории из дома, я своих избегала. Особенно последнего воспоминания о маме. Как после смерти отца она с каждым днем сбрасывала слой за слоем. Как ее растущий живот словно высасывал из нее разум, ее остроумие. Не за эту историю о маме мне хотелось держаться. Я не могла переступить эту пропасть между моей любимой мамой, энергичной современной женщиной, водившей дочурку на уроки английского к иностранным миссионерам, и той сероглазой мышкой, чья воля к жизни съежилась вместе с кончиной деспота.

Моя тяжелая жизнь была полна насилия. Отец своими кулаками и ртом сожрал мое детство. Станция утешения отняла мою юность. Но я так и не почувствовала себя женщиной. Нет, я видела в своих глазах старуху — сгорбленную, больше ничему не удивляющуюся да и ничего не ждущую от жизни, не считая неизбежного конца.

Но время от времени, отчаянно стараясь не сойти с ума, я вспоминала землю своей родной деревни, Хёгури. Вспоминала березовую рощу, где мшисто-зеленые листья сохраняли почву влажной и теплой круглый год. В детстве я ела ту землю. Любила смаковать ее текстуру, и нежную, и колючую, ее теплый ореховый вкус, таивший удивительно горькую, металлическую пикантность. После смерти отца, когда мы похоронили его в березовой роще, я перестала есть землю. Снова начала только на станции, после первой смерти девушки для утешения. Это была Су Ри: ее одолела тоска по дому. Накануне ее смерти меня охватило желание попробовать землю на станции в надежде, что это вернет хотя бы мои чувства в некогда знакомый мир, в березовую рощу родной деревни. Но почва Семаранга — совсем не почва Хёгури. Слишком мелкая, слишком шелковистая, текстура сродни песку или мелу — ни капли той металлической горечи, которой мне не хватало.

Когда меня подвела земля, я прокралась в чужое убежище: затерялась в историях Ён Маль, проживая ее детство, пусть даже мимолетно. Во время этих воображаемых похождений я была ею — любимой дочерью, до станции не знавшей зла, — и дарила ее истории другую концовку вместо гибели в этом месте: возвращение к кроткому отцу, крепкой матери, в изящные объятия ее стройного возлюбленного, который так и не перестал ждать.

Действительность была не так красива, как истории, что мы втайне рассказывали друг другу по ночам.

Некоторые из нас забеременели, и малышей вырвали из утроб. Мы чудом пережили процедуру, но лишились надежды на другого ребенка.

После Су Ри мы задумались, кто будет следующей. Она первая утратила связь с реальностью. Стала звать каждого солдата «аппа» — «папа» на корейском; пугающим детским голоском без остановки бессвязно лепетала о своей семье, часто захлебывалась смехом. Она словно забыла японский, не могла отвечать на чужой язык, в том числе и на свое японское имя Саори. Просыпаясь, начинала тараторить на корейском и не умолкала, и однажды офицер Канеда решил ее заткнуть. Сначала — загнав ствол пистолета ей в глотку. Потом — сломав челюсть рукояткой.