Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 35 – Миринэ Ли

— Ах ты грязная дзёсонпи! — рявкнул он, и его голос задрожал вдоль стен. — Да как ты смеешь порочить имя императора своим поганым ртом?

Его руки сжались на рукоятке, пальцы побели. Потом он медленно поднял меч, поднес его изогнутое лезвие к подбородку Ён Маль.

Она медленно, со слабой улыбкой выгнула бровь. У меня в голове мелькнула мысль: «Она хочет умереть».

— Ну так давай. Покажи, на что это похоже. Сердце — вот здесь. — Она рванула ворот свободной блузки, оголяя левую грудь — истончившуюся и пожелтевшую кожу, покрытую сигаретными ожогами.

На следующий день я перебирала в мыслях всевозможные «почему». Из-за ее необыкновенного голоса, полного жуткой безмятежности? Правда ли она была готова умереть? Почему он заколебался? А самое главное — почему убрал меч? Я и Ён Маль— как мы с ней пережили ту ночь?

Вскоре я заметила, как, закашлявшись, Ён Маль сплюнула сгусток крови.

— Не подходите! — крикнула она нам. Туберкулез. Он начался после ее приступа малярии. — Мне немного осталось. Я себя знаю, — пробормотала она. Шумно выдохнула — то ли вздохнула, то ли фыркнула, я не знала.

— Вот почему ты не боялась, — сказала я ей — и себе.

— О, милая моя, я боялась, — улыбнулась она. — Сказать по правде, я думала, у меня сердце выскочит из груди.

— Тогда как?

— Ну, я подумала: я знаю, что все равно умру, так какая разница? Плюс этот трус знал, что у меня туберкулез. Не хотел, чтобы его забрызгало моей кровью. — Она подмигнула, показав свою щербатую улыбку. Эта обезоруживающая улыбка, которая так и лучилась детской игривостью и невинностью, и станет ее образом, что я буду носить вместе с ее именем. Ён Маль скончалась месяц спустя.

Истории не спасли ее, зато спасли множество других на станции, включая меня.

Но жизнь после ее смерти уже не была прежней. Наши ночные разговоры часто перемежались паузами. Никто из нас не был и вполовину настолько открытой и одаренной рассказчицей, как Ён Маль. Тишина ночей то и дело напоминала о ее отсутствии. А еще лишила дара речи Ми Чжа. Она перестала разговаривать — похоже, с головой погрузилась в смирение, наверное единственный вид пассивной агрессии, на которую она была способна.

Узнав о болезни Ён Маль, офицер Канеда начал посещать по ночам меня. После ее смерти его визиты стали рутиной. Я знала, что я лишь запасной вариант, замена его отсутствующей фаворитки, обладавшая тем же упрямством, которое так раздражало и в то же время дразнило, теми же грубоватыми чертами лица, что напрашивались на его просчитанные удары, теми же высокими скулами, что сияли белизной под газовой лампой. Таких, как мы, он особенно любил мучить, приручать, трахать. В очередную хмельную ночь Канеда ляпнул, будто это он создал меня и Ён Маль.

— Это я назвал ее Анзу, а тебя — Каё, — пробормотал он и принялся выспрашивать, знаю ли я, как это переводится.

Я ответила, что и знать не хочу, но он все равно сказал:

— Прощение, Каё, прощение. — Он вперился в меня глазами, полными липкой ностальгии, словно ждал, что я кивну.

Я ответила, что «прощение» — мое самое нелюбимое слово. Фальшивое, выдуманное. В ту ночь на моей груди осталась дюжина сигаретных ожогов, прямо как у Ён Маль.

Когда ежедневно утопаешь в страданиях, порой находишь красоту в самом негаданном уголке. После смерти Ён Маль, во время невыносимого молчания наших ночей, от давящего безумия меня спасал образ того, что многим другим показалось бы ужасной банальностью. Я видела это раз в неделю, за стенами станции и военной базы, когда нас возили на регулярный медицинский осмотр в военный госпиталь в деревне. Сидя в кузове дребезжащего грузовика, впитывая предплечьями тепло яркого тихоокеанского солнца, я упивалась видами местных жителей. Их сияющие темно-коричневые лица наполняли радостью. Редкие лица других людей, которые мне тогда доводилось видеть, — не считая лиц стонущих японских солдат. Казалось, это мои ближайшие союзники, сокровенные друзья, с кем можно поделиться самыми мрачными тайнами и печалями. Они непринужденно занимались своими делами: беззубый дедуля медленно катил на велосипеде в ленивом мареве дня; компания крестьян болтала в пути, перемежая разговор гортанным смехом; коренастая мамаша держала в охапке младенца, а второй, лепечущий, был привязан к ее груди, — их вид стал для меня сутью радостной повседневности. Порой, когда грузовик притормаживал перед тяжело навьюченными водными буйволами, я даже слышала их речь на родном языке, настолько милую и утешающую, что на глаза мигом наворачивались слезы. Их интонация, жизнерадостная и игривая, касалась моих ушей, как детские песенки моей мамы, полные близости и неописуемого покоя. За те восемь минут ухабистой поездки время теряло значение; тот мимолетный миг стал регулярной дозой сил, надежды и красоты. которая помогала пережить очередную неделю в аду так. чтобы где-то в глубине еще можно было узнать меня. Это был воистину мой момент — то, чего не могли осквернить, не могли у меня отнять. И я держалась за него, как за последнюю соломинку.