Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 86 – Миринэ Ли

Пастор. Мое звание. Все в шэньянской церкви называли меня пастором.

Но формально я им не был.

Все началось из-за корейского слова «тхондосаним». «Тхондоса» — это общий термин, который существует только в лексиконе корейской протестантской церкви и может обозначать в зависимости от контекста священника, миссионера или проповедника. В теории «тхондоса» называли только тех, что учился в семинарии на пастора, но на практике это звание получали многие руководители церковных молодежных групп за усердный труд в сообществе или по милости влиятельных старейшин. Лично меня в церкви называли «тхондоса-ним» за работу с молодежью и северокорейскими беженцами. Я хорошо справлялся — помогал беженцам находить временный приют, учил Библии. О нас быстро разошлась весть, в церковь приходило все больше людей — кто-то из любопытства, другие — в отчаянной надежде сбежать к новой жизни. Через пару лет меня привыкли называть пастором, ведь в корейской церкви тхондоса через какое-то время становились пасторами. Но я отказывался от этого звания, потому что не был рукоположен и даже не учился в семинарии. Сначала я каждый раз поправлял. Но самое интересное в прозвищах то, что человек не имеет над ними власти: их выбирают и наделяют своим смыслом другие. Несмотря на все мое сопротивление, словечко прижилось, и так я стал Роосо моксаним — пастором Руссо.

Но Сон Ми я сказал правду сразу. «Формально я не пастор, — признался я, наверное, на второй же день нашей работы в кабинете, когда она печатала и вычитывала мою проповедь на корейском. — Поэтому можешь звать меня мистер Руссо. Или просто Ру — это кратко и мило, вполне по-корейски. Ведь у всех корейских фамилий только один слог, да?»

К моему удивлению, Сон Ми и правда время от времени называла меня Ру, в основном за работой в кабинете, когда мы были одни. Но в присутствии других я всегда был пастором Руссо. Потом, когда мы с ней начали встречаться, она стала звать меня по имени — Адриен. И уже редко называла Ру. Это ласковое имя сорвалось с ее губ всего раз: в постели, когда мы занимались любовью в нашей первой сеульской квартире. Мы лежали друг у друга в объятиях, приходя в себя. Она начала медленно поглаживать мои взмокшие волосы, провела пальцем по лбу, носу до подбородка. «Ру-у-у-у, — промурчала она, растягивая слог, словно сладкую карамель. — Ты прекрасен», — сказала она со слабой улыбкой. Один из редких моментов в жизни, когда я думал: «Теперь можно и умереть».

Хо Ён. Мое раскаяние.

Мое главное раскаяние. И последний вопрос, который я слишком боялся задать.

Я никогда не говорил Сон Ми правду о Хо Ёне. Мой единственный секрет от нее.

Или я так думал.

Могла ли Сон Ми узнать, что случилось у нас с Хо Ёном?

Не из-за этого ли она исчезла?

МИ ХИ

По пути к парку Дунлинь она думала, как далеко готова зайти ради задания. Представила себе очередную посылку, приклеенную под пятой скамейкой, в ее тайнике. А внутри конверта — М191145-го калибра, он же «кольт гавернмент», шестизарядник с глушителем. «Ничего страшнее они потребовать не могут, — думала Ми Хи. — Но смогу ли я всадить пулю в голову пастору Руссо?» На это она ответить не могла. Могла только надеяться, что никогда не найдет такую посылку под скамьей.

Но в тот вечер она нашла кое-что другое. Две деревянные зубочистки, одна на другой, в форме крестика. Послание, которого она не ожидала, особенно в тот день, когда пастор Руссо еще не вернулся из поездки. «Встреча завтра вечером», — если она правильно помнила шифр. Сердце забилось быстрее. Предпочтение всегда отдавалось передаче или краткому контакту. Встреча лицом к лицу происходила, только когда не было другого выхода. В мыслях уже плясали десятки возможностей — и хороших, и плохих, и одна особенно ужасная. Зловещее чувство дежавю, словно воображение могло воплотить страх в реальность. Товарищ Чха предупреждал, что встречи будут редкими, только в случае совершенно секретных заданий или доставки важных предметов: «Большие суммы денег или дорогое оружие, которым мы не можем рисковать».