Книга Измена! Это (не) твой ребенок!, страница 13 – Мила Романова

После отъезда лаборанта и Вики, Кирилл погрузился в работу. Я вернулась к своим отчетам во флигеле, стараясь не мешать. Прошло несколько часов, и он позвал меня в свой кабинет.

— Емельянова, нужна старая документация по покупке земли в Сочи, — приказал он. Он снова был властным и холодным.

Я начала рыться в огромных, пыльных архивах, пока он перебирал бумаги на своем столе. И вдруг я услышала, как он замер. Я обернулась.

Он не смотрел на документы. Он держал в руках тонкую, выцветшую, но очень знакомую фотографию. Это был он сам, маленький. Лет в четыре-пять. Стрижка «под горшок», насупленные брови и… эти глаза. Серые, стальные, невероятно взрослые и цепкие. Точно такие же, как у Алисы.

Я видела, как в его властных, циничных глазах зарождается что-то новое — не гнев, а глубокое, мучительное сомнение. Это было физическое, визуальное доказательство, которое вступало в конфликт с его тщательно выстроенной картиной мира.

— Где ты это взял? — спросила я тихо.

— Нашел. В старом альбоме, — он не отрывал взгляда от снимка. — Черт возьми, Настя. Когда я смотрю на это…

Он поднял глаза на меня. В них промелькнула та самая, старая, истерзанная боль, которую я сама чувствовала все эти годы.

— Когда ты сбежала, ты сказала, что не любишь меня. Что ребенок… не мой. Ты хотела сделать мне больно. И ты добилась своего, — его голос был глухим. — Но глядя на нее… и на это…

Он положил фотографию на стол, рядом с пачкой моих отчетов, и я увидела, как его пальцы нервно сжались.

— Ты думаешь, я поверю твоим глазам, а не бумаге, Кирилл? — я хотела, чтобы он страдал, чтобы он мучился, чтобы он прошел через ту же пытку сомнения, что и я.

— Я не знаю, чему верить. Я не знаю, почему ты так сильно хотела, чтобы я поверил… Всё это время я безумно… — он с силой отвернулся. — Проваливай. И принеси мне документы, о которых я просил.

Я вышла, понимая, что в нём идет внутренняя борьба. Физическое, неоспоримое сходство дочери с ним в детстве подрывало его цинизм. Он страдал, но и я страдала все эти четыре года. Я не чувствовала победы, только горькое удовлетворение от его боли.

Вечер. Я уложила Алису, и сама, измотанная эмоционально, провалилась в сон. Я проснулась от едва слышимого скрипа. Он доносился из Алисиной комнаты.

Я притаилась. Скрип повторился — легкий шорох подошв по паркету. Кто это?

Я бесшумно вышла из спальни. В дверном проёме я увидела Кирилла. Он стоял над спящей дочерью, освещенный тусклым светом из коридора.

Он не трогал ее. Он просто смотрел. Долго. Его фигура, обычно монументальная и властная, сейчас выглядела какой-то сломленной и незащищенной. Он стоял, как вор, который боится, что его поймают с самой дорогой в мире вещью.

А потом, с каким-то странным, почти инстинктивным движением, он повернулся в мою сторону. Он не сказал ни слова. Молча подошел ближе, схватил меня за руку и утянул в мою комнату.

Я сдержала вскрик, чтобы не разбудить Алису, когда он толкнул меня на кровать.

— Я просто… хотел увидеть её ещё раз. Ясно? — шепотом проговорил он, стоя близко к кровати. Скрестил руки на груди, опускаясь на уровень моей головы. Его близость снова обжигала, но он держал себя в руках.

— Ложись спать. Завтра много дел.

Он не отводил от меня взгляда, и медленно, осторожно заправил прядь моих выбившихся волос за ухо. Это прикосновение было последней каплей. В груди всё сжалось. Так хотелось, чтобы он лёг рядом и мы уснули вместе. Как раньше…