Книга Бей или беги, страница 77 – Рита Лурье

— Да пошел ты нахер, — выплюнула она и ринулась к двери. Даже глухие шлемы охранников смотрели на нее с большим сочувствием, чем тот, ради кого она рисковала жизнью и обрекла себя на унизительную, скорбную участь.

— Я хочу вернуться в особняк, — сказала она.

Отец говорил — слушай лес. Но лес был далеко, за стеной Капернаума, а ее окружала сомкнувшаяся в плотное кольцо тишина. Ей пришлось поднапрячь память и воображение, представляя шум ветра в кронах и шепот листвы. Они успокаивали ее, отвлекали от монотонного стука капель.

Томасин не запрыгнула в тот грузовик — одна или с Заком, но вилка все-таки ей пригодилась. Она включила воду и ждала. Дайана стучала ей, но девушка отмахнулась, заявив, что устала и хочет принять ванну, а после для надежности подперла дверь комнаты стулом. Никто не должен ей помешать. Если все получится, вчерашний ужин действительно станет последним, а к сегодняшнему она уже будет мертва. Но крови было слишком много, она боялась, что не успеет выпустить всю. Томасин решила, что выберется на волю любой ценой. Даже такой.

Она не заметила, как отключилась. Картинка в голове окутала ее, лес обнял со всех сторон. Она снова была маленькой девочкой, семенящей короткими ногами за рослой фигурой отца, за его хромой поступью. Он показывал ей растения, объясняя, какие съедобны, а какие убьют ее, но заставят долго страдать перед кончиной. Он учил ее пользоваться ножом, снимая шкуры с пойманных животных. Следы — он учил ее их различать, не путать косулю и кабана, ведь ошибка может обернуться для нее катастрофой. Он требовал от нее внимательности, ругал за рассеянность. Если хочешь выжить, говорил он, будь всегда начеку. Бей или беги.

Он протянул ей биту, обмотанную колючей проволокой, и спросил: что она выберет.

Быть жертвой или охотником? Убить или позволить убить себя?

Я выбираю второе, — мысленно ответила Томасин. Она слишком устала. У нее не осталось сил на борьбу. Она нежилась в постели из мха, глядя на верхушки деревьев, качающиеся от ветра, как водоросли под водой.

Мох был теплым, даже жарким. Она слышала какие-то голоса, ничуть не похожие на отцовский. Встревоженные, злые, растерянные. Мужчина кричал на какую-то женщину, а она оправдывалась, часто тараторя заплетающиеся, сливающиеся в одно слова. Потом все исчезло.

Томасин заворочалась, радуясь, что чужаки больше не вторгаются в ее забытье, наполненное солнечным светом и запахами леса. Она подложила руки под голову и ощутила, как боль обожгла запястья. Они были туго стянуты, словно на нее нацепили наручники.

Разлепив веки, она поняла, что на ее запястьях бинты, а сама она лежит не на мху, а на мягкой постели. На ее бедре покоилась чья-то тяжелая рука, а чужое дыхание щекотало загривок и заставляло трепетать мелкие волоски у шеи. Сбивчивое дыхание, не достаточно ритмичное для спящего человека.

Томасин дернулась, и тогда ладонь скользнула выше и сильнее надавила на ее живот, удерживая на месте.

— Лежи, — услышала она рядом голос Малкольм, — тебе нужен отдых.

Томасин крепко зажмурилась. Реальность обрушилась на нее со всей своей тяжестью. Она поняла, где находится, и ей совсем не хотелось здесь быть. Снова в тюрьме. Снова в плену.

Рука исчезла с ее тела, и она оказалась лишена чужого тепла. Кровать прогнулась от движения мужчины — судя по шороху постельного белья и одежды, он сел на противоположной от нее стороне. Томасин почти физически ощутила его взгляд, прожигающий ей спину.