Книга Узоры прошлого, страница 139 – Наташа Айверс

Елизавета не обиделась, не стала спорить. Она молча взяла уголь и укоротила линию.

— А так?

Фёдор кивнул.

— Так — в самый раз..

Я отправилась по делам и вернулась только к обеду. На столе лежал чистовой лист с готовым узором для катка. Мы позвали Фёдора.

— Резать можно, — одобрил он.

Елизавета тихо выдохнула.

Только тогда я заметила, как напряжены были её плечи.

— Жалованье — пять рублей в месяц, как у наших мастериц, — сказала я. — После первого месяца, если всё ладно будет, прибавлю.

Она кивнула и впервые за всё время улыбнулась. В глазах её светилась решимость.

— Благодарю, — произнесла она.

— А ребёнок? — спросила я. — С кем он у вас?

— С соседкой… сегодня, — тихо ответила Елизавета.

— У нас тут есть нянька, Агафья, — сказала я. — Пойдёмте, познакомлю. Пока не найдёте, с кем оставить, приводите к нам.

А спустя неделю, в воскресенье, приехал Ковалёв.

Алексей Тимофеевич сообщил, что просил у батюшки дозволения ухаживать за мной, по всем правилам, как полагается. Отец не отказал.

И после воскресной службы, Ковалёв пришёл ко мне и просил уже моего разрешения. Я согласилась. Именно тогда, он впервые меня поцеловал. Или это я его поцеловала? Не помню. Помню только его крепкие объятия, тепло его груди сквозь ткань, запах ветра и дыма, и то, как пришлось ухватиться за его плечи, потому, что колени вдруг ослабли.

Нельзя сказать, что моя жизнь после того дня резко переменилась, но Ковалёва в ней стало больше. И общаться нам стало свободнее, по всем правилам приличия, как подобает жениху и невесте. В горнице мы говорили при приоткрытой двери, во дворе могли пройтись вдоль сруба, где из окон нас было видно. Но после нашего самого первого поцелуя, Ковалёв ни разу не позволил себе вольностей. Хотя от его неизменного «Катенька» у меня замирало сердце. Так он называл меня только наедине. При людях и в письмах я была «Катериной Ивановной».

Теперь, когда во двор въезжала его бричка, никто уже не спрашивал, по какому делу. Всем было известно: Алексею Тимофеевичу дозволено бывать в нашем доме, так как «он имеет ко мне честное намерение».

Каждый вечер Ковалёв приезжал ко мне на Яузу. Рабочие кивали ему уже по-свойски. Сторожа распахивали ворота без расспросов и он отвозил меня домой в сопровождении одного из сыновей. По дороге он говорил немного, справлялся о детях, заказах и заботах. Он редко спорил, часто предлагал свою помощь. И хотя мы и так справлялись, было приятно чувствовать, что о тебе заботятся.

Ковалёв был неразговорчив. Рассказ о том, как он вошёл в гильдию, пришлось тянуть из него клещами. Сперва он отмахивался:

— Да что там рассказывать…

Но я всё же настояла.

Ковалёв числился мещанином-ремесленником: держал строительную артель, работал по подрядам, но в купеческие книги записан не был. Чтобы вступить в третью гильдию, ему надлежало объявить капитал не менее восьми тысяч рублей и внести гильдейский сбор. Сумма немалая — особенно для человека, у которого деньги не лежат в сундуке, а вложены в дело: в лес, кирпич и строительство.

Решился он не вдруг.

Когда наш дом записали в первую гильдию, он, по его словам, впервые ясно понял: прийти свататься ко мне просто мастером — значит поставить меня в трудное положение. Вдова первой гильдии, выходя за мещанина, переходила в сословие мужа. Купеческое звание её терялось. А это значило — ни гильдейских прав, ни участия в торгах, ни свободы вести купеческое дело от своего имени. И не только для неё, но и для их общих детей, которые являлись бы мещанами, а не купцами.