Книга Узоры прошлого, страница 77 – Наташа Айверс

О Ковалёве судачили больше за спиной, чем в глаза: не женат, из плотницких, сам с двенадцати лет ходил в подмастерьях. Поднялся быстро — судя по всему, это-то многим и пришлось не по нраву. А между тем артель держал человек в пятнадцать: были у него и каменщики, и плотники. Он брался за амбары и мосты, заказы шли от купцов, и деньги у него водились. Нам с Иваном довольно было одного батюшкиного поручительства — на пересуды мы внимания не обращали.

Пока отец с Иваном вели дела с подрядчиком, мне сидеть без дела не приходилось. Я расспрашивала лавочников о мастерах красильного дела, присматривалась к приказчикам, что имели опыт при фабриках, прикидывала, где искать управляющего — не пьяницу, не болтуна, а человека знающего. Выписывала имена, приценивалась к найму, правда пока без особого успеха.

Степана в эти дни почти не было видно. Домой он являлся поздно, часто уже под утро — с перегаром и покрасневшими глазами. Пил, но тихо, без скандалов: ни мне, ни детям слова худого не говорил, голоса не повышал. Поест молча — и снова уйдёт, будто в доме ему стало тесно. Не было в нём ни злости, ни прежней пьяной удали. Где пропадал целыми днями, он не объяснял, а я и не спрашивала.

В пятницу я сказала ему, что на пивоварню нашёлся покупатель и что в понедельник нужно будет явиться в Палату гражданского суда — поставить подпись на купчей крепости. Он буркнул что-то невнятное, не поднимая глаз, но кивнул, что придёт.

В субботу был помывочный день. К обеду мы истопили баню, а мужа всё не было. Аксинья сказала мне негромко:

— Уехал хозяин с утра… Мужику, матушка, к новому делу привыкнуть трудно. Не всякому по силам сразу перемену принять.

Я ничего не ответила.

После обеда Иван ездил к моему отцу. Когда он вернулся, лицо у него было серьёзное, сосредоточенное.

— Матушка…

Я вдруг обратила внимание, что Ваня, да и младшие дети больше не говорят «маменька». Так было заведено в нашем доме прежде — слово это считалось благородным, дворянским, из высшего общества и Екатерина, судя по всему, сама когда-то на нём настаивала. В купеческих же домах так не говорили: там были «матушка» да «батюшка» и мои дети постепенно перешли на это слово сами, без подсказок.

Я обернулась.

Ваня вынул из-за пазухи сложенный вчетверо лист и протянул мне.

— От вашего батюшки. Велел передать в руки. Сказал — не в укор, а для ровного счёту деньгам.

Я развернула бумагу. Это была расписка. Вернее — несколько расписок, с разными датами и одной и той же подписью: Михаил Саввич Горшков… тот самый горе-жених Марьюшки, с которым мой муж обсуждал сватовство. Везде аккуратной, знакомой рукой отца было выведено одно и то же слово: погашено.

Горло вдруг перехватило.

— Отец всё оплатил… — выдохнула я.

Иван кивнул.

— Так и сказал: «Не гоже, чтоб дочь с этим возилась. Пусть дело строит».

Степан так и не вернулся домой в субботу.

Помывочный день прошёл без него, но с обычной суетой: топили баню, таскали воду, грели камни. Марья с утра слегла — «те дни» накрыли её так, что девочка целый день лежала в постели, с побелевшим лицом и покрасневшими глазами. Когда мы пришли звать её в баню, она упрямо заявила:

— Я в баню не пойду. Нечистая я… — она глаза отвела. — И в церковь завтра тоже нельзя.

— Это женское. — проворчала Аксинья, хотя в голосе больше было заботы, чем брани. — Полежишь — и отойдёт.