Онлайн книга «Узоры прошлого»
|
Служба пролетела быстро. Когда мы вышли наружу, морозный воздух ударил в лицо. Снег блестел, словно присыпанный сахаром. У каменного крыльца толпились бедняки. Кто-то гремел медной кружкой, кто-то сипло повторял: — Подайте, Христа ради… Мальчики машинально полезли в карманы за медяками — Аксинья с утра выдала им по две штуки на милостыню. И я уже собиралась пройти мимо шумной толпы — туда, где ожидала наша бричка, — когда взгляд за кого-то зацепился. Она стояла на самом краю толпы, у каменной стены, будто не решаясь подойти ближе. Молодая женщина, лет двадцати пяти. В руках — аккуратно укутанный свёрток, к ногам прижималась девочка лет семи, тоненькая, с огромными испуганными глазами. Женщина не протягивала рук, не причитала, не тянулась за милостыней, как остальные. Она просто стояла — прямая, бледная, со сдержанным, упрямым выражением лица. И именно это — молчание и достоинство — больнее всего кольнуло сердце. Я и сама не поняла, что именно задело меня в ней. Сарафан ли её простого кроя, но из добротной, хоть и застиранной ткани. Манера ли держать голову — прямо, по-купечески, а не по-крестьянски. Или её взгляд — ясный и упрямый. Я подошла к старушке, которой минуту назад дала медяк. — Матушка, а кто она? — тихо спросила я, кивнув в сторону женщины с двумя детьми. Старушка оживилась и охотно зашептала: — Так вдова-то… Самохина. Муж её, царство небесное, уж год как помер. Лавку держал да дело своё имел, да в долги-то влез по уши: всё шириться хотел. Как помер — так лавку должники и отобрали-то. Что по дому да по делу оставалось — родня мужнина меж собой и растащила. А ей-то самой и податься-то некуда. По съёмным углам перебивалась, да осенью хворая слегла… Хозяева новую работницу взяли, а ей — отказ. Вот она и вышла нынче — чай, детки-то кушать просят. Поблагодарив старушку, и сунув ей свой второй медяк, я решительно направилась к женщине у стены. — Поклон вам… — её голос слегка дрожал. — Полина Ефимовна Самохина я. За любую работу возьмусь, барыня, за угол да за кусок хлеба. Две дочки… младшую уж от груди отняла… Свёрток на её руках едва заметно шевельнулся; она инстинктивно прижала ребёнка крепче, будто опасалась, что его заберут. — Пойдёмте со мной, — тихо сказала я. — В доме угол найдём… — я посмотрела ей прямо в глаза, — и работу тоже. Она закрыла глаза, будто от облегчения. И в этот момент за моей спиной тихо кашлянул Иван, взрослый, собранный, он стоял в стороне и теперь решил вмешаться. И правда, я и забыла, что работников в лавку да в дело нанимает мужчина. — Матушка, — сказал он чинно, громко, чтобы слышали окружающие, — в лавке нашей руки нынче нужны. Пущай станет при лавке: за столом сидеть, товар выдавать, записи вести. А жалованье — как заведено, восемь рублёв в месяц с харчами и жильём. Она вздрогнула, потом низко поклонилась: — Господь воздаст вам за милость… — Идёмте, Полина, — прервала я её. — Дома поговорим. Мы дошли до брички уже все вместе. Иван устроился на козлах. Мальчики помогли Полине и детям забраться в повозку. Тимофей протянул девочке руку: — Давай, я тебе помогу. Та смущённо уцепилась за его рукав — и сразу выпрямилась, будто почувствовала себя важной. Савелию же эти взрослые расшаркивания были не свойственны, он уже вовсю болтал — и с ней, и с Тимофеем, и с Полиной, и вообще со всеми подряд, кто готов был его слушать: |