Онлайн книга «Узоры прошлого»
|
— Так надобно, матушка, — сказала Аксинья, завязывая платок у меня под подбородком аккуратным узлом. — В купеческом доме горе тихо носят. Стоило нам вернуться из палаты, как в дом потянулись люди. Одни являлись по делу — спросить насчёт долга или по каким-то старым расчётам с мужем. Благо таких было не много. Другие из приличия выражали сочувствие. Но были и те, кому важнее всего было разузнать последние слухи: смерть купца на пивоварне обсуждали повсюду, а бегство Захарьи лишь подлило масла в огонь. Соседи заглядывали ненадолго — перекреститься, спросить вполголоса, чем помочь, и тут же уходили, словно боялись задержаться рядом с чужим горем. Гроб привезли во вторник, к вечеру, и поставили в церкви — как положено, под иконами, с подсвечниками по бокам. Степан лежал спокойный. Лицо было вымыто, волосы приглажены, борода подровнена — я почти не узнала его. Он казался меньше, худее, чем при жизни. Мы встали с детьми у гроба. Марья стояла прямо, будто кто-то внутри неё натянул струну. Она не плакала — только губы побелели, а пальцы судорожно сжимали платок. Иван был с правой стороны — высокий, неподвижный, с лицом, застывшим, как маска. Савелий временами всхлипывал, утыкаясь мне в бок, а Тимофей молчал, глядя в одну точку. Люди подходили, кланялись, крестились, шептали: — Царство Небесное… Некоторые прикладывались к иконе, что лежала у Степана на груди, и отходили в сторону, освобождая место другим. Никто не плакал — даже дальние родственники Степана. В купеческой среде не принято было выставлять чувства напоказ. На следующее утро состоялось отпевание и похороны. В церкви было холодно. Свечи чадили, воск капал на каменный пол. Священник читал чин ровно, без надрыва. Голос его плыл под сводами, теряясь где-то наверху. Кадило покачивалось, наполняя воздух густым запахом ладана. Когда запели «Со святыми упокой», Марья вздрогнула и всё-таки тихонько заплакала. Я обняла её и прижала к себе. На кладбище было ветрено. Лопаты звенели, ударяясь о комья мёрзлой земли. Похороны прошли быстро: зима не терпела долгих прощаний. Гроб опустили, бросили первые горсти земли сверху. Народ крестился, пока тёмная яма медленно исчезала под слоем земли. Я не чувствовала боли — только странную пустоту, как после долгого, тяжёлого разговора. Прочитав про себя молитву об упокоении, которую не раз сегодня слышала, за Степана, я повела Марьюшку и детей в сопровождении отца к выходу с кладбища. Поминки справили у нас дома — как положено, без разносолов: кутья, хлеб, щи и рыба. Я слышала, как Аксинья наставляла Марью: поминки — не время показывать достаток, всё должно быть чинно и просто. Купцы сидели недолго. Выпив по чарке, сказав несколько слов — сухо, по делу — они начали расходиться: их ждали лавки, товары, да и было начало недели, а зимой темнеет рано. Отец с Иваном провожали гостей. Многие, уходя, жали руку не только моему отцу, но и Ивану, признавая в нём хозяина. Когда в доме стало посвободнее, остались лишь друзья отца, да дальняя родня покойного мужа, ко мне подошла Авдотья, двоюродная тётка Степана — сухонькая, в тёмном платке, с цепким взглядом. — Ой, тяжело тебе теперь будет одной-то, с двумя малыми детьми, голубушка, — запричитала она вполголоса, всплескивая руками и крестясь. — Дом-то большой… хозяйство хлопотное. Не всякой вдове под силу поднять. Ежели помощь нужна, так я завсегдась… |