Онлайн книга «Новобранцы холодной войны»
|
После первого допроса, который хотя бы напоминал допрос, все остальные разы, когда Мансура приводили к следователю, его просто били. В камере не кормили по двое суток, а если давали еду, то скудную и практически непригодную, как казалось на первый взгляд. Мансур на нее вовсе не смотрел в темноте камеры, проглатывал ее, как удав, целиком и ощущал, как комок хубза и несколько фиников комом проталкиваются по пищеводу. От приторных фиников еще больше хотелось пить. А воду порой не давали целый день. Здесь и речи не шло о том, чтобы вырабатывать тактику поведения на допросе. От него теперь не требовали ответов. И все-таки Мансур старался придерживаться линии поведения, к которой его тоже готовили. Не столь тщательно готовили, как к допросам обычным, пусть и жестким. Но все-таки готовили: нехотя, не акцентируя на этом его внимание, не позволяя впасть в уныние раньше времени и все же исподволь, аккуратно подводя к самому страшному и, возможно, необратимому исходу его нелегальной работы — аресту. Однако и тут возникали пресловутые два варианта. Первый и самый вероятный — провал, разоблачение. В таком случае у него станут выпытывать адреса, пароли, явки, детали работы на российские спецслужбы. Второй — и его прорабатывали в меньшей степени — арест случайный, когда не будут догадываться об его истинном предназначении, о сущности, а возьмут как партизана, курда РПК. Предполагалось, что такое возможно только в турецком исполнении. А вот поди ж ты! Схватили. И даже сперва не как партизана. Заподозрили в связях с РПК позже, а теперь, после неосмотрительно продемонстрированной религиозности, кажется, его связали с подпольем ДАИШ. Все неплохо, лишь бы не заподозрили главного. За чужими личинами можно прятаться довольно долго. Мысли об отце скрашивали его пребывание в камере, боль и голод. Злость на него за его неверие в способности сына как нелегала взбадривала. Когда Мансура били или уже почти без чувств притаскивали в камеру и бросали на сырой матрас, прогрызенный крысами или предыдущим заключенным в попытках утолить голод, он мысленно вел диалог с Горюновым. Ругался с ним, доказывал, но старался не подпустить близко к себе мысль, что отец был прав. Как бы безопасно сейчас было в Москве, он бы учился в каком-нибудь гражданском вузе мирного назначения, стал бы, скажем, инженером или переводчиком, и все бы у него сложилось… Едва такая мысль проскальзывала, Мансур испытывал слабость и осознавал полнейшую безнадежность своего положения. А ему необходимо было вызывать в себе ярость, разорвать на клочки этот проклятый матрас, только не растекаться безвольной субстанцией по холодному полу камеры. И все же безнадежность заползала в духоту сырой камеры, перла из всех щелей, в которые могла пролезть вместе с крысами, но через щели сбежать было невозможно из этого страшного, проклятого многими узниками места. Даже если дойдет весточка до багдадской цирюльни, а оттуда оперативно до Центра, Мансура ведь уже перевели в другую тюрьму. Увезли из Курдистана. Не объявишь же через посольство, что пропал российский гражданин. Он — Мансур Булут — гражданин Турции, курд. К тому же арестовали его с другими документами. Если только он признается, будет возможность его обменять. Могла бы возникнуть такая возможность… |