Книга Виктория. Вспомнить себя, страница 91 – Раяна Спорт

Поискала глазами принца, но вместо него увидела, как у другого савана стоит Найдахо. Сначала я подумала, что в белые покрывала завернут Вий и мужчина выражает свое почтение перед бывшим своим командиром… до тех пор, пока не подул ветер и не откинул с лица белую ткань.

Это оказалась Лии. Темнолицая девушка с белыми ресницами и такими же белыми волосами. Как и с Топирой, я не успела с ней близко подружиться, однако хорошо помнила, как она смотрела на этого нага мечтательным взглядом. Как же печально, что эта юная нагиня никогда не узнает о том, как искренне он ее любит, и как горько он будет плакать у ее бездыханного тела, осознавая, что потерял ее навсегда.

Тем временем Тарун общался с мужчинами из племени. Им явно было не до моих горестей и плачевно-романтических мыслей, поэтому тяжело вздохнув, я поплелась к пещере, к старушке Билам.

К моему приходу она уже доготовила и теперь накрывала на стол. Думаю, Вия будут хоронить чуть позже, немного по-иному, все же он был главарем повстанцев. Как еще объяснить то, что старушка ползала здесь, вместо того, чтоб оплакивать его бренное тело?

Я безмолвно присоединилась к ее работе, часто бросая взгляды на принца, которые лишь раз бегло посмотрел в мою сторону.

— Не привязывайся, — буркнула Би.

— Что? — как дурочка переспросила я, нарезая хлеб.

— Говорю, забудь о нем, — по-другому ответила она в еще более грубой манере.

— Почему?

— Он Саагаши. А они не постоянны. Им нельзя верить.

Меня охватило чувство, знакомое многим женщинам, влюбленным до беспамятства, — отрицание. Я не могла поверить, что Тарун способен на такое. Это было сильнее меня, хоть я и понимала, что мои слова вряд ли убедят эту пожилую женщину.

Я видела его другим: уязвимым, потерянным, терзаемым раскаянием. Я помню, как он мечтал о свободе, как отчаянно стремился избежать пут власти и коварных придворных игр. Мой Тарун — либо не тот, кем его считают, либо уникальное исключение из правил его рода.

— Вы его не знаете! — с непоколебимой уверенностью бросила я Билам, хотя, пожалуй, стоило проявить больше мягкости и сочувствия, ведь она только что потеряла сына.

— Поживи с мое, деточка, сначала поживи с мое, — вместо привычной колкости и спора, женщина лишь опустила голову, отвернувшись. В ее голосе прозвучала не столько обида, сколько глубокая, выстраданная мудрость.

Моя собственная черствость поразила меня до глубины души. Даже перед лицом чужого горя, перед матерью, чье сердце разбито потерей любимого ребенка, я не чувствовала ни тени сострадания. Это отвращение к самой себе стало настолько невыносимым, что я бросилась в работу с остервенением.

Любое дело, требующее женской руки, стало моим спасением: я кормила раненых, чьи стоны наполняли пещеру, разделывала рыбу, мыла посуду, штопала одежду и развешивала белье на веревках, лишь бы не думать о себе в столь ужасном ключе.

Но даже в этой суете, в этом бесконечном потоке дел, меня не покидали навязчивые мысли о предательстве. Казалось, что я упускаю нечто существенное, нечто, что ускользает от моего внимания. Мне не давало покоя мысль о том, что Стефано мог быть предателем, что у нас более нет предводителя, той опоры, которая направляла нас.

Будущее рисовалось мне в мрачных тонах. Зыбкое и неопределенное, как топь, готовая поглотить нас в любой момент. Эта неопределенность, эта потеря ориентиров, терзала меня сильнее, чем любое физическое испытание.