Книга Мама-попаданка. Хозяйка старой пасеки, страница 62 – Елена Белильщикова

— Ты мне лучше скажи, Руфа, как дела у нас? Как поручение мое выполняешь? Не забыла ли? — холодно процедила Елизавета, понизив голос.

Руфь от удивления застыла столбом. Она хлопнула ресницами, а потом подалась вперед, уходя на шепот:

— Не успела я еще ничего, барыня… Да и как теперь? Михаил Алексеевич теперь горевать-то будет.

— Горевать, — хмыкнула Елизавета. — А ты и утешь его. А если удастся окрутить его, то доложишь мне слово в слово. Хочу проучить его. Чтобы знал, как к крепостным девушкам бегать… Уж думаю, когда ему во второй раз сердце разобьют, выводы он сделает!

— Во второй раз? Я? — Руфь приложила ладонь к груди, бледнея. — Так он же со свету меня сживет, я же в его полной власти. Ой, чувствую, наплачусь я еще из-за Вашего поручения…

— А будешь мне перечить, наплачешься еще раньше, — жестко отрезала Елизавета. — Я себе мужа хочу верного. А если гулящий попался, так я его, как коня норовистого, обуздаю… Ладно. Пойду к нему. А ты пригляди за Тимошкой. Пусть ему комнату выделят покамест.

— Так ему же велено в деревню вернуться… — пробормотала Руфь, а потом ее глаза блеснули лукаво, как болотная топь под лучиком солнца. — Или Вы задумали что-то?

— Михаилу Алексеевичу сейчас будет не до полюбовницы своей, чтобы ей угождать! — прошипела Елизавета змеей. — А там и мальчик обвыкнется, и супруг мой перебесится, и никто идти на поводу у этой Велены не будет.

Руфь кивнула с довольной улыбкой и пошла к Тимошке. Он в первый момент слегка шарахнулся, помня историю с болотами. Но Елизавета строго-настрого сказала своей служанке больше никому ни слова не говорить о том коварном умысле. Пусть все думают, что Руфь заблудилась случайно. Меньше шума будет. Лучше ей казаться всем простушкой-глупышкой, прятать глаза хитрющие. Тогда и Михаил ей проще поверит.

«А уж тогда, мой дорогой супруг, ты у меня попляшешь, — зло подумала Елизавета. — Руфа — змея верткая. Так окрутит, что мигом свою Веленку деревенскую забудешь. Все равно она уже не первой свежести будет. А уж когда Руфь тебе от ворот поворот даст, то сделает это так унизительно, чтобы ты навсегда дорогу к крепостным вертихвосткам забыл, боясь, что позор этот повторится!»

Платье на Елизавете было красное, как солнышко на закате, как цветы летние. Такие же розы стояли в хрустальной вазе на тумбочке у кровати. Два ярких пятна в комнате. А все остальное казалось выцветшим, серым да белым, как облезшие стены старых домов. Может, солнце залезло за тучу? А может, всему виной была мертвенная бледность лежащей на постели женщины? Елизавета в первую секунду даже не признала в покойнице свою свекровь. Та будто постарела на десяток лет с последним вздохом.

Михаил сидел на стуле, как на допросе. Спина ровная-ровная, тело напряженное, кулаки сжаты, будто страшно вздохнуть как-то не так. Лицо побледнело, заострилось, взгляд в пустоту выглядел жутковато. Елизавета даже замешкалась, не понимая, заметил ли Михаил, что она вошла.

— Что ж, хотя бы она недолго мучилась, Михаил Алексеевич.

Михаил дернулся. Он повернул голову, и губы поджались. Только не горестно, а будто жук на рукав свалился.

— А Вам и не жаль вовсе? — процедил Михаил.

Он подошел к Елизавете. Одно его дыхание рядом давило. Вот только она, ха, давно научилась сносить подобные вещи. Так что лишь распрямила посильнее плечи. Подбородок сделать чуть вверх, глаза — в прищур, губы — в учтивую улыбку самыми краешками. Насмешливая любезность — эту маску Елизавета умела носить столько, сколько себя помнила.