Книга Мама-попаданка. Хозяйка старой пасеки, страница 67 – Елена Белильщикова

Данила покачал головой, в глазах было мягкое сочувствие, как к птице больной, которая ничего не понимает и все пытается взлететь. Елизавета подбежала к нему. Она отчаянно посмотрела ему в лицо, то кладя руки на широкие плечи, то поглаживая каменную крепкую грудь.

— А мне не нужно другого! Ты мне нравишься, увлеклась я тобой! Пусть еще не люблю тебя настолько сильно, чтобы всем сердцем, но еще могу полюбить, влюбиться, вскружить самой себе голову…

Данила перехватил ладони Елизаветы. Она смотрела на него надрывно, едва не дрожала. Казалось, что если и он ее ответвергнет, то все, рассудок помутится в ту же секунду. Данила подался вперед, навстречу блестящим светлым глазам. Почти коснулся своими губ ее, прикушенных было, разалевшихся. Защекотал их шепотом, качая головой:

— В омут с головой… Зачем?

Елизавета обхватила лицо Данилы ладонями, глядя в глаза. Так близко, так искренне. Она шептала срывающимся голосом, и длинные черные ресницы влажнели, слипались в блестящие клинышки.

— Потому что в закрытую дверь бьюсь. Бабочкой о стекло. Пока крылья не сломаю. Не полюбит он меня никогда.

Данила погладил Елизавету по волосам. Локоны завила, готовилась… Она подалась к нему навстречу, их губы едва-едва коснулись друг друга. А он в ту же секунду сжал Елизавету в объятья, склоняя ее голову к себе на плечо, шепча прямо в ухо ей, задрожавшей, всхлипнувшей:

— И я не полюблю.

Михаил стоял в опустевшей спальне матери. Зеркало завесили черной тканью. Убрали цветы с тумбочки, но их аромат все еще витал в воздухе. Михаил взял свечу, уже собираясь уходить, как вдруг огонек дрогнул, а за спиной произошло какое-то движение.

— Руфа! Ты что так подкрадываешься? Или стучать тебя совсем не учили? — разозлился Михаил.

Она стояла перед ним в тонком платье, со спущенным на локти простым шерстяным платком. Лента с косы куда-то делась, и у той начали расползаться последние звенья. От этого Руфь выглядела еще тоньше, хрупче, уязвимее.

— Помогите, барин, — прошептала она, на лице ни кровинки. — Нехорошее Елизавета Федоровна задумала…

Голос у Руфь сорвался. Михаил сдвинул брови. Он взял ее за руки, отводя на небольшой диванчик у окна. Ведь она выглядела такой бледной, перепуганной, того и гляди пошатнется.

— Садись, Руфь. Да рассказывай, что за дела. С Тимошкой что-то опять в голову ей взбрело?

— Не с Тимошкой, — Руфь покачала головой и опустила взгляд, на щеках всполошился стыдливый румянец. — Со мной. Поручение она мне дала. Да такое, что и сказать стыдно! Я же девушка порядочная…

Михаил недовольно тряхнул головой. В ней у него было гулко и тяжело. У самого горе, скорбь, а тут еще служанка какая-то плакаться вздумала!

— Говори уже! — рыкнул он грознее.

— Елизавета Федоровна приказала, чтобы я к Вам… я Вас… — Руфь прикусила губу. — Чтобы я Вам понравилась! Проверить она удумала, не будете ли Вы на сторону от жены ходить. Велела мне строго-настрого язык за зубами держать, не то житья не даст спокойного. Да мне совесть покоя не дает, да и стыдно мне вот так, по приказу, с Вами ворковать! Хотя Вы и красивый… очень.

Руфь осторожно коснулась прохладной ладонью щеки Михаила, а потом застенчиво опустила ресницы. Он тяжело вздохнул.

— Вот же Лиза, вот же лиса… Так и скажи ей, что не повелся я на твои хлопанья глазками. Делов-то! А я подыграю, если нужно будет.