Книга Таверна «Одинокое сердце», страница 16 – Стасия Викбурд

Здесь и сейчас передо мной стояла другая задача — помочь Элиасу вернуть таверне былую славу, наполнить её магией, которая когда-то соединяла сердца людей. Я вспомнила, как Марта рассказывала о том, как каждый посетитель находил здесь свою судьбу, как таверна становилась местом, где переплетались судьбы и зарождалась любовь.

И пусть иногда жизнь бывает жестока, и не все отношения выдерживают испытания временем, я верила, что в каждом человеке живёт способность любить искренне и чисто. Именно это я хотела возродить в «Одиноком сердце» — веру в настоящую любовь, которая способна преодолеть любые преграды.

Я знала, что это будет непросто — вернуть магию в таверну, разбудить в людях веру в чудеса. Когда я увидела, как Элиас с любовью смотрит на это место, как его глаза загораются при воспоминаниях о Марте, я понимала: мы справимся. Вместе мы сможем вернуть этому заведению былую славу и наполнить его магией истинной любви.

И пусть сначала к нам придут лишь те, кто ещё верит в чудеса, но постепенно магия распространится дальше, и люди снова начнут искать здесь свою судьбу, как когда-то делали их предки.

Элиас толкнул скрипучую дверь, и мы вошли в таверну. Воздух здесь был затхлым, пропитанным пылью и забытыми воспоминаниями. Он оседал на языке горьковатым привкусом, а в носу защекотало от мельчайших частиц, поднявшихся с каждого шага. Я невольно задержала дыхание, оглядываясь по сторонам.

Всё выглядело печально: столы и стулья стояли кое-как, покрытые толстым слоем пыли; на поверхности каждого стола можно было провести пальцем и оставить чёткий след, будто написать послание прошлому. На полках вдоль стен — пустые бутылки и разбитая посуда; осколки стекла поблёскивали в редких лучах солнца, пробивавшихся сквозь щели в ставнях. Камин затянуло паутиной; она свисала причудливыми кружевами, словно саван над угасшим огнём. Тяжёлые шторы, когда-то бордовые, теперь выцвели и местами прохудились; сквозь прорехи виднелись клочья старой подкладки, торчащей, как седые волосы. На полу валялись сухие листья, залетевшие через приоткрытое окно, а в углу виднелась небольшая лужица — видимо, крыша протекала; вода в ней отливала тусклым серым цветом, собирая в себе всю пыль помещения.

— Здесь… не очень, — осторожно сказала я.

Элиас вздохнул, провёл рукой по спинке стула, оставив след на слое пыли:

— Да, за годы запустения она потеряла свой блеск. Но под всей этой пылью всё ещё та же таверна, что соединяла сердца. Я чувствую это.

Он закрыл глаза на мгновение, глубоко вдохнул и улыбнулся какой-то своей мысли. В этот момент мне показалось, что он видит не грязь и запустение, а то, что было здесь когда-то: смех гостей, аромат свежей выпечки, тёплый свет свечей.

Он повёл меня дальше, показывая помещение:

— Вот здесь, у камина, Марта любила сидеть по вечерам. Она вязала или читала, а иногда просто смотрела на огонь, и её лицо в его свете казалось таким умиротворённым… А там, у окна, стоял её любимый столик, за которым она записывала истории гостей. На нём всегда лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте и чернильница с засохшими чернилами… Кухня вон там, — он указал на дверь в глубине зала. — Печь ещё в порядке, я проверял. И запасы трав кое-какие остались… Мята, чабрец, лаванда — всё высушено и аккуратно разложено в холщовых мешочках. Марта всегда говорила, что травы хранят память о лете.