Книга Таверна «Одинокое сердце», страница 19 – Стасия Викбурд

— Смотри, — позвал Элиас, указывая на камин. — Паутина исчезла.

Я подошла ближе. И правда: там, где ещё час назад висели серые нити, теперь было чисто. А на полке кто-то аккуратно расставил маленькие фигурки — деревянные птички, которых, по словам Элиаса, вырезала Марта. Каждая птичка была уникальной: одна склонила голову, будто прислушиваясь; другая расправила крылья, словно вот-вот взлетит; третья сидела с нахохленным видом, будто сердилась на весь мир.

Наблюдая за Элиасом, я заметила, как изменилось его лицо. Глаза заблестели, спина выпрямилась, а на губах появилась едва заметная улыбка — та самая, которую, наверное, Марта видела каждый день. Он осторожно провёл пальцем по спинке одной птички, будто боялся, что она исчезнет. В этот момент он выглядел таким уязвимым и в то же время таким живым, что у меня защемило сердце.

— Это не я, — сказал он, удивлённо оглядываясь. — И ты тоже не трогала.

— Может, таверна сама решила помочь? — предположила я, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Он кивнул, глаза его заблестели:

— Да. Она помнит. И хочет вернуться.

В этот момент я вдруг остро ощутила связь между прошлым и настоящим. Марта, Элиас, я — мы все стали частью одной истории. И таверна выбрала меня, чтобы продолжить её. От этой мысли перехватило дыхание — не от страха, а от благоговения.

Мы перешли к столам и стульям. Я протирала поверхности, стараясь не пропустить ни одного уголка, и с удовлетворением замечала, как под слоем пыли проступают узоры резьбы — завитки и листья, выточенные с любовью; а Элиас расставлял мебель по местам. Он двигал столы с какой-то особой заботой, будто возвращал их на родные места, где они когда-то встречали гостей. Постепенно зал начал приобретать очертания — не заброшенного помещения, а места, где когда-то смеялись, любили, мечтали.

Пока я работала, то ловила себя на том, что всё чаще поглядываю на Элиаса. Он двигался по залу с какой-то новой лёгкостью, будто сбросил с плеч груз многолетних забот. Иногда он останавливался, задумчиво смотрел на какую-то деталь и тихо шептал: «Марта, ты видишь? Мы возвращаемся». В эти моменты его голос дрожал, но в нём звучала такая нежность, что я невольно отворачивалась, чтобы не мешать его разговору с памятью.

На кухне я открыла шкаф с посудой. Чашки и тарелки были пыльными, но целыми. Я начала их мыть, напевая себе под нос старую песенку, которую когда-то пела мама. Мелодия лилась легко, почти сама собой, и я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствую себя… дома. И вдруг заметила: одна чашка — с синим узором по краю — чуть засветилась в моих руках. Свет был мягким, голубоватым, как тот огонёк в камине, и он на мгновение очертил контуры узора, сделав его ярче. Я замерла, затаила дыхание.

— Элиас! — позвала я. — Посмотрите!

Он вошёл, посмотрел на чашку и улыбнулся — на этот раз по-настоящему, широко, с той детской радостью, которую редко увидишь у взрослых:

— Марта любила эту. Говорила, что она приносит удачу тем, кто из неё пьёт.

«Значит, и нам принесёт удачу», — подумала я, бережно ставя чашку на стол. Её поверхность всё ещё слегка мерцала, и я на мгновение задержала на ней пальцы, чувствуя слабое тепло.

К вечеру мы закончили первый этап уборки. Зал был ещё далёк от идеала, но уже не выглядел заброшенным. Пол блестел от чистоты, и на его поверхности играли блики от камина; окна пропускали закатное солнце, окрашивая стены в тёплые оттенки оранжевого и розового; а в камине Элиас разжёг небольшой огонь — обычный, не волшебный, но такой уютный. Дрова потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на стены, а в воздухе запахло древесным дымом и чем-то ещё — едва уловимым ароматом уюта.